Игорь Сахновский /

Свобода по умолчанию

Не столь отдаленное будущее, в котором страна все больше напоминает не столь отдаленные места. Герой-чиновник из-за любви оказывается втянут в опасную авантюру, которая грозит обрушить с таким трудом установленный государственный строй. «Сноб» публикует отрывок из новой книги Игоря Сахновского «Свобода по умолчанию», готовящейся к выходу в «Редакции Елены Шубиной» (издательство АСТ»)

+T -
Поделиться:
Иллюстрация: GettyImages
Иллюстрация: GettyImages

Ради вида из окна, ради такой мелочи Турбанов мог бы даже расстаться со своим нынешним местом работы, хотя это было вполне благополучное и, кстати, завидное для многих место государственного служащего средней весовой категории.

Окно турбановского кабинета выходило на слепоглухонемую бетонную стену соседнего здания эпохи конструктивизма. Если прислониться щекой к левому краю оконной рамы и скосить глаза вправо, можно было кое-как обогнуть взглядом бетонный угол: за ним виднелась часть площади Вставания с Колен, вымощенной советской брусчаткой и обставленной мертвыми бутиками, которые закрылись еще в прошлую Пятилетку временных трудностей.

В центре площади сохранился исполинский памятник Ленину из гранита — его лишь задекорировали мужественными пластиковыми глыбами, а надпись на постаменте (ленинскую цитату о торжестве пролетариата) бережно соскребли и заменили золочеными словами предпоследнего национального лидера, которые тот когда-то начертал в гостевой книге отзывов при посещении Ипатьевского монастыря: «Шикарно! Как и всё на Руси!»

Но у Турбанова не возникало желания прислоняться щекой к краю окна и скашивать глаза, чтобы вглядеться в площадь Вставания с Колен. Он на этой площади и так бывал ежедневно, когда шел на работу — десять минут ходьбы не слишком уверенным шагом. А шаг у Турбанова и правда был какой-то неверный, будто он рискнул перейти вброд тугую ледяную реку, самоуглубился, но то и дело напарывается на корявые подводные вопросы, в сущности, давно отвеченные, но всё такие же колющие и ранящие.

И в результате, заканчивая форсировать площадь, он каждое утро машинально упирался взглядом в гранитный постамент и в позолоченную реляцию, претендующую на то, чтобы служить ответом на любой вопрос: «Шикарно! Как и всё на Руси!»

 

В тот день осиротевший Турбанов на работу не пошел, но провалялся бессчетное количество времени, уткнувшись лбом в стену, отлежав до бесчувствия правый бок, потом насилу эвакуировал себя в ванную, под струю холодной воды, умыл отекшее мятое лицо и нахлебался из-под крана с такой жадностью, будто в последний раз. За окном уже непоправимо вечерело, когда он включил свой доисторический ноутбук, зашел в санкционированный сегмент Сети и купил самый дешевый электронный больничный лист. Ему сразу же предложили хорошую скидку за удлиненный вариант с неизлечимым недугом, но Турбанов этой милостью пренебрег: невзирая на летальное самочувствие, он все же надеялся когда-нибудь излечиться.

В квартире было темнее, чем на улице, но он не стал зажигать свет, а наспех оделся и пошел наружу, как ему казалось, твердой деловой походкой, хотя еще не решил куда.

Он обогнул старое здание драмтеатра, перестроенное под Федеральный центр духовного роста, пересек улицу Безопасности (бывшую 8 Марта, бывшую Троцкого, бывшую Метельную) и углубился в безлюдные дворы. Там после двухдневного дождя можно было запросто увязнуть по колено в глинисто-черноземной каше, зато редко встречались нравственные патрули и рейды народных контролеров, от которых не всякий мог отбиться, даже владея удостоверением госслужащего второго ранга. Раньше дружинники носили впереди себя флаги либо нумерованные боевые хоругви, заметные издалека, что позволяло вовремя уйти вбок, прикинуться ветошью или втереться всем телом в складки родимой земли. Но потом обычные флаги и хоругви заменили надувными, которые на манер свистулек «уйди-уйди» вздували только в момент атаки.

Двор, где он случайно очутился, был мрачноватым и совершенно пустым, не считая суровой линии железных турников, как на спортплощадке воинской части. Хотелось думать, что в отдельных светящихся окнах творится какая-то чудесная, пусть тайная, пусть даже не вполне санкционированная жизнь.

Турбанов не отличался острым зрением, но успел заметить, как с одного из балконов верхнего этажа вдруг сорвался (или стартовал) белоснежный ангел небольшого размера, сопровождаемый суматошным женским вскриком: «Ах, чтоб тебя!..» (или «Ах, черт!») и хлопаньем балконной двери.

Белоснежный ангел небольшого размера легко спланировал над колючим палисадником и без особых приключений совершил мягкую посадку прямо на руки Турбанову, оказавшись тонкой трикотажной маечкой с кружевной каймой, то есть простым нательным бельем, которое, наверно, подошло бы какому-нибудь юному узкогрудому существу вроде школьницы, не сдавшей нормативы готовности к труду и обороне страны.

Через пару минут из углового подъезда выбегает простоволосая хозяйка уроненной вещи, сдувая со лба рыжеватую прядь и сдерживая неловкий разлет плаща вокруг голых колен.

И вот, пока она бежит, огибая лужу, Турбанов разрешает себе вообразить такое счастье, будто она торопится к нему, к нему, потому что годами терпеливо ждала его прихода, и будто бы теперь они такие любимые люди, что буквально обречены друг на друга и между ними никогда не может случиться никакой вражды.

 

Между тем женщина приближается на расстояние полутора пощечин и спрашивает с тихим, но внятным бешенством: какого дьявола он за ней шпионит, приперся к ее дому на ночь глядя и топчется под окнами. Если надо, она сейчас вернет ему деньги за прошлый сеанс, лишь бы он отстал от нее навсегда.

«Это не я, — говорит Турбанов, — я не был на ваших сеансах».

Она молчит, искоса вглядываясь.

«Да, извините. Похожи, но голос другой... Вас ведь почти не отличишь, все на одно лицо».

Тут он начинает подозревать, что счастье, скорей всего, не случится.

«Кого это — нас?»

«Ну, которые запрещают всё подряд. И галстуки у вас одинаковые. Что-то вы сегодня без галстука».

«А мне ваше лицо тоже, кажется, знакомо».

«Ничего странного, я киноактриса. Правда, бывшая. Смотрели, наверно, “Гибель Дон-Жуана”».

«Это мой любимый фильм — недавно опять показывали».

«Не врите. Он уже сто лет в черных списках. Куда вы идете?»

«Провожаю вас до подъезда».

«Спасибо, не нужно. Верните мое дезабилье».

Этот малоприятный разговор логично закончился дождем, и Турбанов поплелся назад, как человек, исполнивший свою миссию. Словно бы он только для того и выходил из дома, чтобы спасти чью-то белую тряпочку от падения в слякоть.

Вот так он повстречал Агату.

И, как видно, в самом первом приближении там не было никакого специального знака, дающего надежду на перемену участи либо даже на простую человеческую приязнь.

Ночью вместо подсказки ему пришла на память строчка из одного старинного стихотворения, которую он раньше не мог понять: «Душа любима лишь в пределах жеста», — а теперь вдруг понял и мысленно охнул. Потому что, получается, душа, которая не «жестикулирует», не заявляет о себе вслух другой душе, вряд ли может рассчитывать на что-то большее, чем безответное молчаливое сосуществованье.

Под утро он подумал, что голое человеческое лицо, наверно, самая откровенная, можно даже сказать, самая неприличная часть тела. И с годами каждый человек приобретает такое лицо, которое он нажил сам. Поэтому и неудивительно, думал Турбанов с тупой неприязнью в свой адрес, что незнакомая женщина с первого взгляда угадала, в чем суть его работы.

 

В субботу он отправился на Клептоманский рынок, названный так в честь полковника зенитных войск В. Клептоманова, который, говорят, не жалея жизни, освобождал рыночную территорию (между вторым и девятым павильонами) от бандеровцев и басмачей. Но это было в прошлой или позапрошлой стране, а теперь на рынке мирно торговали самодельной пепси-колой, домашними маринадами, контрабандными стразами на развес, сушеными грибами, неприличными голограммами и нравственно устарелым кино. Вот ради последнего Турбанов сюда и приезжал.

Нравственно устарелыми считались фильмы, которые в прежние времена разрешались к показу, но по мере достижения народом намеченной степени моральной чистоты изымались из употребления и попадали под запрет.

Самый лучший выбор запрещенных фильмов был у торговца потерянными ключами. Над прилавком висели тяжеленные гроздья темного металлического хлама. Постоянный клиент Турбанов однажды не выдержал и полюбопытствовал: неужели кто-то покупает чужие ключи от неизвестных дверей и замков? Продавец ответил: еще как покупают, даже чаще, чем фильмы. Он, кажется, и сам удивлялся, не понимал зачем.

Турбанов добыл именно то, что искал.

Вечером того же дня с каким-то непонятным волнением он посмотрел фильм «Гибель Дон-Жуана», переписанный из пиратских закромов на стандартную «школьную» флешку поверх учебника православной арифметики.

Досмотрев, он пошел на кухню, заварил себе черного чаю и сел смотреть второй раз.

Это была наивная любовная мелодрама с участием популярного в то время эстрадного певца, похожего на кем-то обсосанный и выплюнутый леденец. Целых двадцать минут экранного времени он хватался за шпагу, холил свои мушкетерские усики и пользовался милостями восторженных девиц, пока вдруг на двадцать первой минуте не встретил донну Анну, задумчивую бледную вдову. Здесь Турбанов прекращал ускоренную перемотку — и, наоборот, замедлялся, даже останавливал кадры, чтобы всмотреться в лицо, которое не успел разглядеть тогда в темном дворе. В фильме она была гораздо моложе и без той рыжеватой пряди, сдуваемой со лба.

Ему нравилось, что она плохо играет, то есть вообще почти не играет, а ведет себя перед камерой скорее вынужденно: ну что поделаешь, такой вот убогий сценарий, надо же где-то сниматься!.. А то, что на сорок седьмой минуте она отвечала этому типу с усиками слабой улыбкой и чем-то вроде взаимности, можно было объяснить только режиссерским произволом. Правда, за шесть минут до финальных титров она появлялась в кадре полностью обнаженная в полутьме — спиной к зрителю, но лицом к своему киношному жениху, и это вызвало у Турбанова болезненный приступ ревности, которого он сам от себя не ожидал.

Но еще неожиданней была ослепительная уверенность, подобная запаху снега перед снегопадом, что вот теперь он встретил своего человека — и, значит, он больше не один. Что эта женщина самим фактом своего существования придает его жизни отчетливый смысл.

В седьмом часу утра он еле удержал себя от того, чтобы не сорваться и не побежать к ее дому. А то ведь она там живет и до сих пор не знает, что самое главное уже произошло — они обречены друг на друга.

Потом он все же сообразил, что может ее напугать своим приходом даже сильнее, чем в прошлый раз, когда ей почудилось, что за ней следят. А пугать Агату (имя он прочел в титрах) не входило в его планы. В его планы входило по возможности радовать и беречь эту женщину, чего бы это ему ни стоило, всю оставшуюся жизнь.