Игорь Порошин /

Эдуард Бояков: Подождите, еще вырастет поколение православных семиотических бойцов

В 90-х и нулевых Эдуард Бояков был звездой богемной Москвы и стоял во главе многих блестящих начинаний в области сценического искусства. Он придумал и запустил «Золотую маску», он был руководителем маленького, но влиятельного театра «Практика», благодаря Боякову и его «Политеатру» в России вновь возникла мода на публичное чтение стихов. Весной 2015 года Бояков съездил с частной миссией в Донецк, совершил паломничество в Оптину пустынь и сошел с ума, как об этом говорят его вчерашние друзья, или духовно преобразился, как об этом говорит он сам. Игорь Порошин провел освидетельствование знаменитого театрального продюсера и культуртрегера.

Участники дискуссии: Мария Генкина
+T -
Поделиться:
Фото предоставлено автором
Фото предоставлено автором

Порошин: Если бы у меня было собственное шоу с выходом на сцену и ты был бы его гостем, я бы представил тебя так: «Дамы и господа! Эдуард Бояков — будущий министр культуры РФ». Как бы ты отыграл такое представление?

Бояков: Я просто сказал бы, что я никогда не буду министром культуры. И посмеялся про себя над твоим непониманием устройства политической системы. Такие люди, как я, министрами культуры не становятся. Ну, если это не какие-то совсем уж революционные времена, когда революционная пена выносит наверх совсем неожиданных людей.

Порошин: Я уверен, что, если эта пена вынесет наверх те силы, которые принято сейчас считать революционными, тебе такого поста не предложат. Потому что эти силы вспомнят, что ты находился в активном контакте, постоянном переговорном процессе с тем, что называется…

Бояков: Государством.

Порошин: Да. И если говорить о каких-то досужих разговорах в курилках, то у многих складывается ощущение, что Эдуард Бояков движется в сторону прочного и масштабного союза с государством в области культуры.

Бояков: Вообще-то я двигаюсь в противоположном направлении — от государства.Все мои успешные государственные, если так можно выразиться, проекты — это исключительно времена Швыдкого и до него. Фестивали, которые я придумывал: «Золотая маска», Пасхальный фестиваль, «Новая драма», большие спектакли, которые я инициировал, типа «Детей Розенталя» Десятникова и Сорокина в Большом театре, — это проекты, которые можно назвать государственными. Деньги были государственные. После того как я получил театр «Практика», я не имел ничего соотносимого с теми возможностями, которые были тогда. В этом отношении я маргинал. И слава Богу. Что касается молвы про «будущего министра культуры», я хорошо понимаю, откуда это. Гламурная тусовка боится потерять власть, статус трендсеттера, определяющего интеллектуальную повестку.

Порошин: Посмотри, какой парадокс. Твои прежние проекты никоим образом не ассоциируются с таким понятием, как власть. Твоя «Золотая маска» абсолютно антиидеологична. То есть в ней, конечно, была идеология — еще какая. Но я говорю об идеологии власти.

Бояков: Конечно, идеологии власти не было.

Порошин: То же самое можно сказать о Пасхальном фестивале. Это не было «Пасхой», «православием». Его в тот момент еще государство себе не присвоило.

Бояков: Тогда государства вообще считай не было. С самого первого фестиваля, а это было еще до патриарха Кирилла, Гергиев обязательно получал благословение, а я, соответственно, ходил к главе церковных внешних сношений в район Пречистенки. Не говоря уже о концертах в храме Христа Спасителя, в Зале церковных соборов. Мы привозили туда совершенно невероятных артистов, разных, мощных, современных. Но кроме нас там, конечно, происходили какие-то неприятные вещи. Я никогда не забуду, как тогдашний директор этой структуры, увидев, что я близок с Гергиевым и что на все наши мероприятия приходят министры, Греф, Лужков, все время мне звонил и говорил: «Эдуард Владиславович, у меня такие монастырские пирожки, у меня такие закусочки, наливочка, давайте что-то с вами делать». То есть предлагал сдавать мне в аренду этот зал, а там выступали запредельные какие-то артисты, организовывались корпоративы. Я даже не могу вспомнить, но что-то было очень смешное.

Порошин: Типа группы «Комбинация», если брать то время.

Бояков: Да, что-то такое. Я это рассказываю, чтобы объяснить: вот что было тогда. Сейчас ничего подобного нет. Даже если этот директор продолжает там работать, он живет по совершенно другим правилам. И я счастлив, что они существуют.

Порошин: Что это за правила?

Бояков: Порядка больше, пошлости меньше, коррупции. Поразительно вот что: криков «попы оборзели» стало сейчас больше в 1000 раз. А тогда таких криков не было. Потому что гламурную тусовку эта пошлость устраивала. Я, безусловно, за последнее время изменил отношение к нашей власти. И причины для этого очень серьезные — их две. Первая — это то, что произошло два года назад, в марте 2014-го.

Порошин: Украина?

Бояков: Конечно. Нет, не Украина! Нельзя так оговариваться. Крым и Донбасс.

Порошин: Вторая причина?

Бояков: Я долго критически смотрел на Путина. Но в том, что касается внешней политики, я всегда отдавал ему должное. Я также благодарен ему за то, что он закончил чеченскую войну. Я ведь там родился, в Дагестане, в 50 км от Грозного. К моим школьным друзьям, к человеку, который дал мне первый раз послушать Led Zeppelin, в его родной аул, приходили люди, которые давали в конце 90-х каждому члену семьи тысячу долларов за уход в ваххабитство. Это огромные деньги по тем временам! Это я тебе пересказываю не передачу Дмитрия Киселева. Я сам видел, к чему этому все шло. И Путин это закончил. А потом произошли эти истории, о которых мы уже сказали, связанные с Крымом и Донбассом. Ты сам-то заметил, как Путин изменился?

Порошин: Я не могу сказать, что я внимательный наблюдатель его сценической деятельности. Но, конечно, он изменился после марта 2014-го.

Бояков: Я привык в театре наблюдать за мимикой, за жестами, которые должны быть сопряжены с внутренними изменениями героя, их отражать. У Путина совсем ушла агрессивность, подростковая обиженность, что ли, которая была у него раньше. Может, объяснение этому — поездки на Афон? Они же даром не проходят. Этот человек был на Афоне уже не один раз. Это не Альпы с Берлускони. Нет Берлускони, нет больше этих Альп...

Порошин: Дегламуризация Путина.

Бояков: Абсолютно.

Порошин: Но, собственно, и со страной-то же самое случилось. Страна дегламуризирована.

Бояков: И слава Богу. Эволюция Путина близка мне, потому что в этом я и себя узнаю. Я, конечно, помню, что тренд гламуризации, запущенный Ельциным, вначале при Путине поддерживался. Я это всегда не любил. Ну то есть как «всегда»? Последние лет двенадцать. А в 90-х и до начала 2000-х я был, наверное, в авангарде гламура. Помню, мама берет журнал Harper’s bazaar: «20 желанных женихов Москвы» — как-то это так звучало...

Порошин: Ей не льстило это?

Бояков: Она сознание теряла, беспокоилась... Я общался со многими прекрасными женщинами и сотрудничал со многими великими художниками. Вдохновение светской суетой закончилось задолго до Крыма. Просто многие не знали, что произошло со мной тогда, в середине 2000-х, чем я на самом деле занимаюсь в «Практике», что меня волнует, потому что я перестал общаться со всей этой богемной сворой, как только закончил «Золотую маску».

Порошин: Ты завтра летишь в Донецк.

Бояков: Да.

Порошин: Зачем?

Бояков: У меня там друзья, люди, с которыми я нахожусь в контакте. У меня нет и не было никогда официальных поручений. Я дружу с Настей Михайловской, она была пресс-секретарем Стрелкова, поэтому мне многие двери там открывать легче. Естественно, я общался с министром культуры, с министром образования республики. С Борисом Литвиновым — бывшим председателем Верховного совета ДНР, человеком, который писал декларацию независимости. Но это мои частные поездки, я выступаю ровно в том же качестве, в котором я живу последние лет пять.

Порошин: Что это за качество?

Бояков: Я художник, продюсер, культуртрегер. Я занимаюсь художественными практиками, мне интересна творческая жизнь города, людей. Мне интересны процессы, которые происходят с территориями. Но к Донецку у меня особое, почти сакральное отношение. Наверное, опять же, кого-то обидит сравнение с Шостаковичем и с блокадным Ленинградом, и это громко звучит, но город жив до тех пор, пока в нем есть филармония и опера. Пока есть оркестр. Чей будет Донецк, в какой юрисдикции, с каким статусом — я не знаю. Меня интересуют прежде всего русские люди, которые там живут. Меня интересует русский язык, который там был под сильнейшим гнетом. То, что происходило с этим городом, — это насилие. Эти указатели на улице, на котором написано по-украински «Вулиця Велозаводська», а внизу ровно тем же размером, один в один, на том же синем, тем же белым, по-английски Velozavodska street. И это в городе, где никто не говорит на украинском языке!

Почему никто из господ-либералов не вспоминает в связи с этим мысли Ролана Барта про решающее значение языка, семиотики? Первое, что было после Майдана на Украине, — постановление про статус русского языка: его еще сильнее принизили. Если для кого-то геноцид — это только когда людей уничтожают в физическом смысле, засовывают в газовые камеры, то да, там не было геноцида. Но я называю культурным геноцидом медленное, планомерное, сознательное уничтожение русского языка на Украине. Ведь для этого нужно всего два поколения. И через два поколения дети не будут говорить по-русски. В какой Канаде или в какой Швейцарии такое возможно? То, что происходило в Крыму и на Донбассе в течение двадцати лет, — это чудовищно. Богатейший регион превращался в Бог знает что. В итоге 50% московских проституток были из Донбасса. Это милицейская статистика.

Порошин: При чем здесь проститутки?

Бояков: С античных времен и Средневековья известно, что если с территории уезжают красивые женщины, то значит территория под гнетом, хана этой земле. В 90-х все стриптизерши и проститутки в каких-нибудь Эмиратах были из Украины и России. Сейчас из России меньше намного. А в 90-х был мрак.

Порошин: А при чем здесь 90-е, прости? В середине 90-х никакого же геноцида не было по отношению к русскому языку.

Бояков: Как не было?

Порошин: Я был в Донецке…

Бояков: Ты не помнишь, что вытворяли Ющенко и Тимошенко? Ты не обращал внимания на рекламу сигарет? Любые американские сигареты, где было написано Winston по-английски, рядышком имели «Ласкаво просимо…»

Порошин: Это оставляло, скорее, комическое впечатление.

Бояков: Я тоже сперва смеялся. Потому что мы лопухи, мы не заметили, как тонко, как четко сработал Запад. Это длинная стратегия, когда территория завоевывается таким способом. Надо отдать должное американцам, они блестяще сработали. Именно потому что лучше, чем мы, внимательнее Ролана Барта читали.

Порошин: Расскажи, как строится твой график в Донецке. Если это не является секретной миссией.

Бояков: Я буду делать ровно то, что я делаю в любом русском и просто в любом городе. Я всегда встречаюсь с ключевыми людьми в области культуры, театра. Я ищу интересных художников, драматургов. Думаю о том, как я могу помочь, как я могу участвовать, потому что я должен служить этому месту и этим людям. Они перед войной сделали невероятного Вагнера. Это интереснее, нежели известная заварушка с «Тангейзером» в Новосибирске — пустая, не стоящая выеденного яйца. В Донецке сгорели декорации, потому что разбомбили склад с ними. Сам театр в нормальном состоянии, но, конечно, рассказы про то, что там происходило совсем недавно, — это невероятно. Там был директор Василий Рябенький. 55 лет. Красавец, мужик, который весь театр держал в порядке. Начало октября 2014-го, открытие сезона, разгар бомбежек. Зрители собираются в фойе, сирены, они бегут вниз. Но не расходятся! Пережидают. А потом, после спектакля рыдают все вместе. Спектакли начинаются в три часа, потому что комендантский час — в 22 часа. Они открывали тот сезон Верди. Представляешь? Верди под звук сирен. И Василий Рябенький на следующий день после открытия сезона от всего пережитого умирает: разрыв сердца. Когда мне рассказывали об этом сотрудники театра, то они так плакали, что не могу описать. Это не слезы жалости. Это другое. Это настоящая трагедия. И настоящая жизнь, настоящее служение. Поэтому они продолжают работать в театре. Там еще есть танцор-африканец, в смысле мулат, молоденький. Записался на передовую, потом вернули, сейчас танцует.

Порошин: Где ты останавливаешься в Донецке?

Бояков: В гостинице. Я не помню, как она называется, «Столичная» что ли, друзья заказывают. Там наверху невероятные хоромы Януковича и его сына. Ужасно пошлая, абсолютно лужковская архитектура, и вверху два таких овала, типа Фрэнк Ллойд Райт, Гуггенхайм нью-йоркский. Это пентхаусы, которые Янукович и сын его себе построили. Это же время Лужкова, понимаешь. Мы все были в этом эстетическом мраке.

Порошин: Они в некотором смысле подражали Москве.

Бояков: Конечно. Поэтому от нас и переметнулось.

Читать дальше

Перейти ко второй странице
Комментировать Всего 1 комментарий
АДЬ

Расскажите про этот "геноцид" Рафеенко или Стяжкиной, или всем тем русскоязычным донецким которым пришлось уехать от такой защиты языка