Александр Кабаков: Я не тамошний, я здешний

«Сноб» совместно с проектом ТУТиТАМ продолжает публиковать интервью и очерки о россиянах, которые покинули Россию и нашли себе место на чужбине, и о тех, кто решил никуда не уезжать. В этом выпуске неуезжанец Игорь Свинаренко побеседовал с автором «Невозвращенца» Александром Кабаковым об эмиграции, которая ни у того, ни у другого так и не случилась

Александр Кабаков. Фото: РИА Новости
Александр Кабаков. Фото: РИА Новости
+T -
Поделиться:

Все уехали

ИС: А у тебя кто уехал? Из тех, с кем ты общался?

АК: Все.

ИС: Ну что значит ― все?

АК: Первым уехал мой ближайший друг ― я не знаю, жив ли он сейчас, давно потерялся его след ― художник Толя Урьев. Его никто не знает. Он уехал в 1972-м. У меня есть в одном рассказе этот эпизод. Когда мы его провожали, напились. Я был очень расстроен тем, что он уезжает. И я по пьяни, расстроенный, сказал: «Здесь у тебя нет персональной выставки ― и не будет. Я знаю почему, и ты знаешь: потому что большевики. А если и там не будет?» Он полез драться, но мы потом помирились.

ИС: Успели.

АК: Да. Но выставки у него так и не было! Закончил он деятельную часть своей жизни в Нью-Йорке, ремонтируя квартиры очень богатым евреям. Две-три квартиры, бывало, отремонтирует ― и этого хватало на год жизни. Потом он получил американскую пенсию по старости и переехал в Барселону.

ИС: Ты завидовал ему?

АК: Как художнику или как уехавшему?

ИС: Всяко. У него ремесло как раз для жизни за границей ― рисуй себе! Никаких переводов не надо.

АК: Как уехавшему я ему не завидовал, а вот ремеслу художника... или музыканта? Я в молодости дружил только с художниками и музыкантами. Очень хорошо ― без языка. Вот они и ехали ― художники, музыканты, математики, физики. Я им завидовал не потому, что они могут уехать, а потому, что их жизнь не зависит от языковых смыслов. И, как правило, художники очень рукастые и все могут сделать сами.

ИС:Стоп, стоп! Ты конечно писатель, но как-то забыл про свою основную специальность. Ты же ракеты можешь делать, а они везде пригодятся! Тебя этому учили в институте. Ты работал на ракетном заводе. В том же Израиле это очень бы пригодилось.

АК: Ракеты я делать не могу. Потому что я был очень плохим инженером.

ИС: Кто еще у тебя уехал?

АК: Уехал Сережа Юрьерен. Блистательный изумительный прозаик. Это лучший эротический писатель, которого я знаю (из тех что писали по-русски). Тут мы с ним не были знакомы, а когда он уехал и стал работать на «Свободе», и читал моего «Невозвращенца», и я туда стал приезжать — мы подружились. Уехал однофамилец мой Илюша Кабаков. Аксенов. Я считаю, что Аксенов уехал правильно. Оценивать то, что он там написал, я не буду. Но это было движение! Войнович, Вадимов ― уехали, писали там, печатались, но это не моя литература.

ИС: Вот ты говоришь ― куда ж писателю ехать? И тут же рассказал мне про русских писателей, которые на Западе жили и работали. И это мы еще не берем Тургенева с Достоевским и Гоголем и прочими, а про Довлатова так и вовсе молчим изо всех сил. Там расцвела такая литература!

АК: Что там расцвело? Мы как раз видим подтверждение тому, что все люди, которые уехали туда писателями, никуда особенно не двинулись. Кроме Аксенова, конечно.

ИС: А Гладилина ты ведь знаешь?

АК: Да. Он написал там одну остроумную умную вещь ― повесть «Французская социалистическая республика». Но он никуда не двинулся! Лучшее, что он написал, ― это была «Хроника времен Виктора Подгурского». 1957 год.

ИС: Да, положив тем самым начало так называемой молодежной прозе.

АК: Назови мне блестящую писательскую судьбу, когда человек уехал и стал там подниматься, подниматься... Не назовешь! И все их выступления там были направлены на то, чтоб доказать резонность отъезда: «Мы правильно уехали!» И вся их концепция жизни ― вокруг этого.

ИС: Тот же Гладилин говорил: если б знал, что начнут печатать то, что он стал писать в последнее время тут, то не уехал бы.   

АК: Он очень честно сказал. А я тебе скажу еще такую вещь: мне и жизнь здесь подходит.

Трижды неуезжанец

ИС: И ты никогда не думал уехать?

АК: Я трижды собирался уезжать.

ИС: Трижды! Это интересно. И ― да, как говорится, Бог троицу любит. А как это было и в связи с чем?

АК: Я не фиксировал этих моментов, просто думал: все надоело, надо увольняться с работы и уезжать. Мне из инженеров предложили уволиться: «Саш, ну ты ж понимаешь...»

ИС: По пятой?

АК: Нет! За бездарность!

ИС: То есть все делают ракеты, а ты в носу ковыряешь? Или твои ракеты падали, как это сейчас стало модно?

АК: Не все. Работал я во Всесоюзном НИИ электромеханики. Нашей группой руководил отец известного человека ― Алексея Плуцера-Сарно, автора словаря русского мата, Юрий Никодимович. И вот вся эта группа ничего не делала. Они все были склонны к экзистенциальным размышлениям и ощущениям.

ИС: То есть бухали?

АК: Нет-нет. Кто смысл жизни искал, кто свою биографию переживал... И тут взяли меня на работу. По блату. И группа решила: этот молодой нам все сделает, а мы так и будем смысл жизни искать. ВПК ― там были десятки миллионов человек, из которых что-то эффективно делавших была десятая часть, этого хватало. Люди там не работали, а пропадали в КВН, КСП, в театральных студиях, литобъединениях, сплавлялись на байдарках и так далее. В свое время они все в силу памяти и способностей поступили на дефицитные физмат, физтех, мехмат, но инженерами были такими же, как я. Но даже среди них я был выдающимся! Потому что не умел вообще ничего.

ИС: Но тебя же учили!

АК: Диплом с одними пятерками я получил благодаря своей памяти, я тексты запоминал страницами, по учебнику близко к тексту шпарил. «Все-все, достаточно!» И так я получил диплом, защитив его на отлично. А потом оказалось, что работа и учеба ― это разные вещи.

ИС: Та же херня была у нас на журфаке.

АК: И вот они думали, что я за них напишу все отчеты. А я даже по сравнению с ними был бездельником. Мне следовало уйти, чтоб всех не разогнали. Надо было принести человеческую жертву. Принесли меня. Я тогда первый раз подумал: «Уеду!» Это приблизительно 1972 год. Начал собираться. Я уже без работы, без прописки, без денег, без ничего ― только с алиментами. И тут перед отъездом Урьев говорит мне: «Знаешь, у меня есть приятель, который когда-то учился в Литинституте. Мы раньше собирались и бухали, но давно не виделись, а сейчас он работает, кажется, корректором в ”Гудке”». А я, еще когда жил в Днепропетровске, то печатался в местной газете. Я созвонился с тем парнем, он оказался добрый человек, мы встретились. Оказалось, что он не корректор, а старший литсотрудник. В отделе информации. И он меня привел к главному, и меня взяли, несмотря на то что я был еврей, беспартийный, разведенный и с некоторым досье по линии КГБ, потому что я был замечен на джазовых концертах и так далее. Несмотря на все это, меня взяли старшим литсотрудником в отдел движения, потому что туда никто не шел! Там работа была нудная и бесперспективная.

ИС: Ребята уехали, и у них там не было движения, а у тебя аж целый отдел движения!

АК: Там отделы назывались параллельно главкам министерства. Я был очень удивлен, что газета «Гудок» еще существует. Я помнил легенды, Ильф и Петров и все такое.

ИС: А зачем ты писал заметки в газету в Днепропетровске?

АК: Первую я написал потому, что у моей тогдашней жены был сослуживец ― она работала в отделе информации в институте переводчиком, и там один мужик интеллигентный писал рецензии. И вот он заболел. Она ему рассказывала, что я что-то там корябаю, рассказики, то-се. И он говорит: «Может, твой напишет за меня рецензию, а? А то я подвожу редакцию». И я написал, как сейчас помню, рецензию на книгу Александра Борщаговского «Одноэтажный небоскреб». Про жизнь в Америке. Тут же за меня ухватились: «Ой, пишите нам!» А писал я без правки... Так вот в «Гудок» меня взяли за то, на что обычно не обращали внимания, принимая людей на работу в СМИ ― за умение хоть как-то мало-мальски складывать слова. Вообще туда брали пьяниц, беспартийных, разведенных и прочих.

ИС: Сброд.

АК: Я и был сброд. 140 рублей плюс гонорар. И еще гонорары из разных изданий: от «Правды» до «Нашего современника». Очерки я писал. Первая моя книжка ― это был сборник очерков. За нее мне заплатили 3100. А за квартиру надо было заплатить 2100. На остаток я собирался купить еще машину «Запорожец», но мне отсоветовали. Так вот на гонорар за сборник очерков я купил квартиру ― дополнительную к той, которая была у моей жены.

ИС: Вы съехались и поселились на Белорусской.

АК: Ну, еще был проспект Мира, и после еще Останкино. С Володей покойным, Орловым ― «Альтист Данилов» — мы жили в соседних домах... Это были дома ЦК ВЛКСМ. Пончиковая, которую он описывал, была в торце моего дома. И вот: работа есть, все есть, все в порядке ― куда ехать?

ИС: Я, кстати, вспомнил одну твою раннюю повесть под названием «Кафе Юность». И там была любовная сцена на лавке... Не ты ли первым в советской литературе описал минет?

АК: Это совершенно не важно. Что ты пристебался ко мне с этим минетом? Такого слова там и близко нет.  Близко нет! Я могу ручаться. Более того, такого слова нет в 10-томнике моих текстов (правда, он еще не издан, пока есть только пятитомник). Как нету там и слова «член»...

Дальше я написал повесть. Потом вторую. Обе молодежные. Меня с ними отовсюду послали. Лежат у меня, напечатанные на машинке, на желтой бумаге. И вот когда мои повести не стали печатать, я собрался уезжать. Ну их в жопу! Все надоели, видеть не могу! Афганистан к тому же...

ИС: Так, это уже второй раз... А повести про что?

АК: Одна про молодого человека, который мучается, что он зять высокопоставленного советского чиновника, еще и военного. Это просто про меня. Повесть жесткая такая.

ИС: И чем там кончилось?

АК: Смертью. Тестя. И зять, который фрондировал, подумал, что придется все брать в свои руки, а он ничего не умел. Он кто? Никто. Говно. Это был первый текст, в котором как бы прогрессивный ― точнее, западно-ориентированный ― молодой человек представал никем. Я был не на стороне своего героя. Не против, но не на стороне. В «Юности» рукопись благополучно потеряли. Я возмутился, а Витя Славкин, царствие ему небесное, сказал: «Скажи спасибо, что она потерялась, по инструкции мы такой текст должны были послать в КГБ».

ИС: Да... Ты саморазоблачился перед партией.

АК: И вдруг ― начинают публиковать мои рассказы! Как юмористические. Хотя на самом деле они фантастические, ну, или иронические. И мне дают все мыслимые юмористические премии! И «МК», которая была самая престижная, и «12-й страницы», и «Крокодила». Меня на руках носили! Я принес первый рассказ Виктору Васильевичу Веселовскому, царствие ему небесное, он прочел тут же и сказал: «Мы берем». И рассказ был опубликован через две недели, притом что люди ждали своей очереди по два года! В течение года было опубликовано три моих рассказа ― и я получил первую премию «Золотой теленок».

ИС: Ну, куда ж тут ехать?

АК: В третий раз я собрался ехать в девяностом году. Когда очень сильно поперли контрперестройщики ― Бондарев и так далее. «Свернут они шею Михаилу Сергеевичу! ― думал я. ― И здесь будет хуже, чем было. Надо бежать». Но тут я принял решение: никуда не ехать. Если я при коммунистах, которые у власти были, не уехал, то что ж от этих бежать, которые рвутся и, может, еще не дорвутся? Я перешел в «МН», стал штатным бойцом перестройки. Вот, три раза я собирался уехать ― и не уехал.

ИС: Остался ― и стал большим демократом.

АК: Я никогда не был демократом. Я был антикоммунистом. Как ты считаешь, Колчак был демократом? А коммунистов не любил. Вот и я так. Я был просто демократом по месту работы в «МН».

ИС: Ты по записи в трудовой был демократом.

АК: А демократов из Межрегиональной группы я не любил. Они были культурные коммунисты. Коммуняки, только покультурнее. Помню, мы от «МН» ездили — как выражалась наша молодая поросль, теперь они уж давно отставные медиамагнаты, — торговать гласностью. Так они называли выступления перед читателями. Едем мы с Егором Яковлевым в машине, спорим, и на повороте с бульваров на Новый Арбат я сказал: «И Ленин ваш ― говно». Егор Владимирович бросил руль ― и мы чуть не въехали под 89-й автобус. Ха-ха-ха! Так что я не был демократом. Не пришлось мне меняться.

 

 

 

Назад Читать дальше

Перейти к третьей странице