Александр Жолковский /

О происхождении «крылатых слов»

Фото: GettyImages/Fotobank
Фото: GettyImages/Fotobank
+T -
О происхождении «крылатых слов»
От редакции
Поделиться:

Читать тебе себя в лимонном будуаре... Игорь Северянин

Написать, да и просто сказать новое трудно. За последние пять тысяч лет почти все уже было сказано. Лишь изредка нам, карликам, стоящим на плечах гигантов, удается слегка усовершенствовать или хотя бы приспособить для своих целей чужие речи. Обычно — путем сознательной или бессознательной выдачи за новое основательно забытого старого. Поэтому к восхищению удачно сказанным всегда примешивается досада, что сказано оно не тобой.

Бродя однажды по Гуглу, я наткнулся на фразу:

— За то, что вы прочли всего Золя, вам можно простить, что вы написали всего Быкова.

Я пришел в полный восторг, лишь слегка отравленный завистью к опередившему меня нахалу, но, пойдя по ссылке, обнаружил, что восхитившая меня хохма — моя собственная и, более того, что на всеобщее обозрение она великодушно вынесена самим Быковым:

 — Посмотрите, сколько написал Золя. Это мой любимый автор, я читал всю его прозу и почти всю публицистику — о чем изящно сказал филолог Жолковский: «За то, что вы прочли всего Золя, вам можно простить, что вы написали всего Быкова».

Это отчасти объяснило мой изначально вполне бескорыстный восторг — я, сам того не подозревая, узнал себя. А потом вспомнил и в какой связи, и в каком кафе («Ист буфет») была подана реплика.

С тех пор, к моему тщеславному удовольствию, она замелькала в Сети, а недавно получила высшее признание — была в одном блоге приписана не мне, а настоящему писателю (как это бывает с циклизацией анекдотов вокруг фигур Александра Македонского, Пушкина, Есенина и др.):

Встретились как-то писатели Быков и Прилепин, и зашел у них разговор об Эмиле Золя.

— Прочитать всего Золя невозможно! — сказал Прилепин.

— Да нет, почему же, возможно, — возразил Быков. — Я прочитал всего Золя.

— Вы прочитали всего Золя? Не может этого быть! — удивился Прилепин.

— Да. Я правда прочитал всего Золя. Вдоль и поперек, — ответил Быков.

— Дмитрий, если вы действительно прочитали всего Золя, то вам можно простить, что вы написали всего Быкова, — сказал Захар.

За чем следовал коммент всегда кристального Быкова:

— Это был не Прилепин, а Жолковский.

Над своей было пропавшей втуне, но теперь сделавшейся литературным фактом репликой я задумался, как привык задумываться над художественными текстами, стал в нее вслушиваться, пытаться ее анализировать, и вскоре у меня забрезжило ощущение, что где-то я что-то такое уже читал и, значит, моим это mot является никак не на сто процентов.

Следы привели к великому афористу Юрию Олеше.

Однажды в буфете Центрального дома литераторов к Олеше подошел знакомый писатель, выпустивший множество книг, и сказал Олеше:

— Как же мало вы написали за свою жизнь, Юрий Карлович! Я все это могу прочесть за одну ночь.

Олеша мгновенно парировал:

— Зато я всего за одну ночь могу написать все то, что вы прочитали за всю свою жизнь!..

За словом в карман он не лез.

В Сети (и в воспоминаниях современников, в частности А.К. Гладкова) эта история пересказывается по-разному, я привожу некий собирательный вариант. Сам я ее знаю с давних пор, и, насколько помню, произошла она не с ветераном ЦДЛ, а со сравнительно молодым, но уже знаменитым автором «Зависти» еще в 30-е годы, во время выезда куда-то на периферию, для встречи с начинающими писателями-рабочими, причем дерзкий оппонент из публики назвал его не «Юрием Карловичем», а «товарищем Алёшей». Так что остроумный ответ Олеши был мной отмечен и впитан, а там и полузабыт; он опустился на дно подсознания и оттуда незаметно, но жестко определил формат моей реплики.

Разумеется, и фраза Олеши тоже не плод неисповедимой гениальности: она построена по готовым риторическим правилам (прежде всего по принципу контрастного обращения слов оппонента) и на основе принятых представлений (начитанность писателю не мешает). В сущности, это эффектная вариация на тему, в дальнейшем отлившуюся в знаменитое «Чукча не читатель, чукча писатель». Не исключено, что серьезный филологический анализ привел бы к выявлению источников, повлиявших на Олешу, который, не в пример своему оппоненту, от чтения не уклонялся. (Лучше всего эти изыскания было бы возложить на самого Юрия Карловича, но как с ним связаться? Кстати, похвастаюсь, что однажды на заре студенческой юности сидел недалеко от него в кафе «Националь», где он был завсегдатаем.)

Вернемся, однако, к моей реплике. Заимствование из Олеши несомненно, но за его вычетом обнаруживается некий неоприходованный остаток. Объективное расследование требует точно его сформулировать, а затем и атрибутировать.

У Олеши оппонент находит незначительным объем писательской продукции автора, а тот в ответ объявляет мизерным объем читательского багажа оппонента. Здесь вовсю обыгрывается соотношение «писать»/«читать», но начисто отсутствует мотив «чтения/писания самого себя». То есть отсутствует целый компонент моей реплики — навязываемый Быкову образ «Быкова, пишущего всего Быкова».

Компонент ценный и тоже, как показывает бескомпромиссная интроспекция, поступивший из хороших рук. В раннем романе Филипа Рота Letting Go («Наплевательство», 1962), прочитанном мной почти полвека назад, есть персонаж-еврей, которого родители с малых лет заставляют учиться музыке. Этот многим, увы, знакомый опыт описан незабываемой фразой (и потому цитирую по памяти):

PaulbeganplayingMozartataboutthetimeMozartbeganplayingMozart («Поль начал играть Моцарта примерно тогда же, когда Моцарт начал играть Моцарта»).

Моцарт играет Моцарта, Быков пишет Быкова, Жолковский читает Жолковского... Как говорил Остап: «Гомер, Мильтон и Паниковский! Теплая компания!»      

...Да, знаю-знаю, у читателя давно вертится на языке обидное слово «нарциссизм». Зря. Не упрекнет же он в нарциссизме Пастера, привившего себе геморрой (этот бич как читателей, так и особенно писателей), и других врачей, во имя науки самоотверженно ставивших опыты на себе.