Зачем фотографы снимают войну

В Москве проходит главная репортажная фотовыставка World Press Photo 2010. Фотограф Георгий Пинхасов объяснил, зачем на нее ходить

Кент Клич (Kent Klich), Швеция. Фотоальбом сектора Газа: район ат-Туфах, 3 марта
+T -
Поделиться:

«И обязательно напишите, что фотография не должна кого-то там воспитывать, она над моралью», — говорит Георгий Пинхасов, стоя спиной к трем снимкам, на которых по всем законам шариата последовательно забивают камнями неверного мужа. Вот он еще жив и его тащат, вот он в яме и окровавлен, а вот то, что от него осталось.

Мы на выставке World Press Photo 2010. В Москве она проходит далеко не первый раз, но пропустить нельзя. Мы и не пропускаем. 101 960 снимков от 5847 фотографов из 128 стран. Жюри выбрало снимки 63 фотографов. Пока ничего не понятно, понятно только, что тексты к фотографиям придется читать, иначе понятно так и не станет.

Спрашиваю, как вообще отличить хорошую фотографию от плохой.

— Да никак, — легко говорит фотограф агентства Magnum Георгий Пинхасов, который несколько раз был в жюри World Press Photo. — Это все субъективное мнение. Ну вот смотрите, вот фотография цапли, которая ловит рыбу, — мне она нравится, тут схвачен момент. А вот фотография пингвинов банальная. А кому-то, может, нравится... Девушка, погодите, я как раз вас хотел снять. У вас рыжие волосы и оранжевый свитер, а тут на фото с цаплей тоже оранжевое, вы так хорошо сочетаетесь... (Фотографирует. Фотографирует айфоном. Айфоном?! А как же специальные объективы, куча фототехники? Нету ничего.)

Да ничего и не нужно, совсем сбивает меня с толку фотограф. Снимать, по его мнению, можно чем угодно. И все фотографы, представленные тут, могли снимать хоть на микроволновку, это неважно. Впрочем, «Кэнон» тоже с собой.

Мы стоим около снимков, получивших третье место в номинации Contemporary issues («Современные проблемы»? «Проблемы современности»?). Вообще-то на снимке изображен человек, который держит отрезанную бычью голову. Он весь в крови, смотреть на это люто неприятно, и я все время отворачиваюсь. Это съемка с бойни в итальянской Умбрии, читаю я, но тут Пинхасов немедленно замечает что-то в моих движениях — и вот уже никакой беседы:

— Голову чуть повыше. На миллиметр. Просто тут такой свет хороший... Назад. Еще чуть-чуть назад. Стоп.

«Кэнон» тут никого не удивляет, люди покорно пригибаются и обходят.

Идем дальше, после фотографий бойни я выпытываю про критерии. Пинхасов ожидаемо говорит, что критериев нет, как хотите, так и понимайте. А пояснения к фотографиям нужны, но лучше, когда их тоже нет.

А вот это хороший снимок, смотрите, говорит мой собеседник. На первый взгляд это похоже на рой, заснятый в странном орнаментальном узоре. Оказывается, это такая грандиозная стая скворцов. Красиво невероятно.

Может быть, все-таки есть общие критерии? Но Пинхасову нравится снимок хиппи с фестиваля «Радуга», а мне не нравится совсем.

— Как не вмешаться, — спрашиваю я. — Вот человек снимал то, как мужчину забивают камнями. Почему он не побежал его спасать?

— А это не его дело. Его дело в том, чтобы показать это. Чтобы показать мир. Я видел те фотографии, которые присылают в журналы, на самом деле там куда больше насилия, войны и страха, чем нам это показывают потом, после отбора.

На фотографиях World Press Photo есть и страх, и война, и насилие. Ирак, Палестина и Африка, кажется, главные и любимые темы.

Вот серия снимков, как голодающие в Зимбабве едят слона. Сначала целый слон, через два часа только остов, а еще через час — пустое место. Третье место в номинации «Истории». Пинхасов специально идет сюда — говорит, что это отличная фотографическая история.

И тут я влипаю в снимок, в котором женщина обнимает мужчину. Женщина старая, мужчина молодой, это явно больница, мужчина явно живой, только у него одна половина головы. Последствия иракской гранаты, удалили 40 процентов мозга, читает мне вслух Георгий Пинхасов. Это снял Юджин Ричардс (Eugene Richards), получивший первый приз в тех же Contemporary issues. В дни открытия выставки он и другие фотографы прочтут в Москве публичные лекции.

Зачем, зачем это снимают, допытываюсь у Пинхасова.

А он отвечает: — Главное — это событие, заснятый исторический факт. Вот я вам сейчас покажу, минутку. Понимаете, я просто проезжал мимо, а там авария, три трупа. Потом даже по телевизору показывали. Я сначала проехал, а потом подумал: ну как же я это не сниму? Вернулся, снял. Это тоже история.

На экранчике «Кэнона» фотографии, в которых все то, что мне только что рассказали. И чуть-чуть больше. Но никакой морали. Просто история. Такая же, как и на всех фотографиях выставки.

Комментировать Всего 39 комментариев

"Просто история."

а может "Просто бабки"? 

Отличный текст! Согласна с Георгием, что дело фотографа- показывать мир так, как он его видит. А воспитаием и моралью пусть лучше занимается кто-то другой. 

Нужно показывать мир таким какой он есть. Только он ведь состоит не только из аварий, трупов и аннорексии. Уверен - фотографий заката и счасливых парочек там нет. А значит дело в деньгах - потому что кровь и страдания цепляют массы сильней закатов и цветочков.

В этой связи я вспоминаю поразивший меня номер "Известий" после Беслана, почти полностью состоявший из крупных фотографий. Главного редактора тогда за это выгнали. А я оставил этот номер в своем архиве. Искусство фотожурналистики именно в этом.

так редактора и выгнали за ПРАВДУ... Фото - это улика.

Поскольку в рамках этой дискуссии возникла тема бесланского номера "Известий", я попросил Рафа Шакирова рассказать о том, почему этот номер был именно таким, о мотивах, по которым ему пришлось уйти с поста главреда, и о взаимоотношениях современных газет и репортажных фотографий в целом.

В данном контексте меня часто обвиняют в смаковании каких-то там трупов. Но любой здравомыслящий человек, который сам видел этот номер (не со слов чьих-то, а сам видел), может сделать совершенно нормальный вывод. Во-первых, газету «Известия» дети не читают. Я как-то очень сомневаюсь, что в наших жестких условиях у людей такая чудовищно нежная психика. Должен сказать, кроме всего прочего, что в том номере была всего лишь одна жесткая фотография — на четвертой полосе. Там, действительно, есть обгоревшие трупы детей. Она была опубликована специально, сознательно, для того чтобы людям было понятно, что там происходило, а сейчас, спустя много времени, многие забывают, что было в тот самый конкретный день, 4 сентября. Кроме того, эту фотографию мы опубликовали ровно потому, что по ней специалисты потом могли вполне определить, что это не просто жертвы какого-нибудь пожара, что люди погибли в результате использования огнеметов в ближнем бою. И большой вопрос, кто принял такое, я считаю, преступное решение. На него до сих пор нет никакого ответа. Вообще бесланская трагедия так и останется, видимо, закрытой темой. И дай ей бог быть раскрытой чуть раньше катынских событий. Скорее всего, этого не произойдет.

Тогда, в свое время, мне руководство сказало: «Знаешь, они хотят крови» (они — это Кремль). Я сказал, что понимаю, что я должен уйти, никого не собираюсь подставлять и принимаю всю ответственность за этот номер на себя, прошу только всех людей оставить на своих местах, что, кстати, было исполнено. На первом этапе фигурировала формулировка, что номер вышел не в формате, что такие фотографии мы не печатаем. Многие говорили, что мы поставили слишком жесткие фото, но, если посмотреть на номер, то видно, что мы просто пытались создать ощущение трагедии. Потому что телевизионные каналы чудовищно врали, пытались максимально нивелировать это событие. Но суть заключается в том, что фотографии, как правило, не бывают более жестокими, чем сама жизнь. И в данном случае наша публикация была более чем оправданной. Более того, она оказалась даже гораздо менее жесткой, чем правда, которая выяснилась впоследствии на суде. Беда только в том, что суд был не очень гласный и немногие средства массовой информации этот процесс отслеживали. Суд проходил уже спустя довольно много времени, а общественное внимание долго не держится.

Тот номер вышел в субботу, а в 10 утра в воскресенье я уже практически не руководил газетой. В воскресенье в десять меня вызвали и сказали, что произошло.

Позже появились еще более жесткие фотографии, например у AssociatedPress. Одну из них я никогда не забуду: там в ряд лежали дети, у них не было никаких повреждений, они были абсолютно как живые, но покрытые целлофаном. Дети были сняты сверху, как будто они стоят, покрытые какой-то дымкой целлофана, и смотрят вам прямо в лицо. Вот я думаю, что тем, кто там обвиняет нас во всех смертных грехах, им неплохо было бы заглянуть в эти глаза. Эти фотографии я считаю, пожалуй, самыми сильными за последние лет 10. Я уже не имел никаких полномочий поставить эту фотографию в газету, но поставил бы обязательно.

Я еще в «Коммерсанте» в свое время стал ставить большие фотографии. Получил за это три предупреждения, несколько штрафов и даже угрозу быть уволенным. Но я продолжал ставить эти фотографии, пока наконец все не поняли, что такие фотографии все-таки более выразительны. Даже пытались сделать инструкцию, какие фотографии ставить большими, какие маленькими. Но невозможно разработать такую инструкцию по определению хороших и плохих картинок.

Я почти уверен, что фотографии наших репортеров нисколько не уступают фотографиям AssociatedPress. Просто они не публикуются, их нигде не берут. Мой опыт работы в журналистике показывает, что у нас всегда есть репортеры, которые ездят на броне, которые все это снимают. Но все эти прекрасные снимки наших событий, сделанные нашими репортерами, не появляются в нашей прессе. Они появляются на Западе. И не потому, что там много платят, хотя это тоже так, а потому, что здесь их никогда не опубликуют, даже бесплатно, и даже приплатив! Каков рынок, каков спрос, какова политическая ситуация, такие и фотографии.

Кроме всего прочего, безусловно, фотографией не интересуются люди пишущие, редакторы не понимают смысл кадрировки и так далее. Для того чтобы поставить фотографию в газете, надо ее понимать. Подобное отсутствие спроса на качественные фоторепортажи приводит постепенно к исчезновению школы фотожурналистики. Если вы посмотрите на всю современную российскую фотографию, журнальную ли, газетную ли, за последние лет пять, вы не увидите там ни одного серьезного репортерского снимка о жизни в России, который хоть когда-то показали на World Press Photo.

Я помню, в свое время наши коммерсантовские репортеры успевали на место событий до того, как туда приезжала милиция. У них была даже инструкция, они прятали настоящую пленку и засвечивали какие-то подставные. Но эти времена давно ушли в прошлое. Конечно, оказаться рядом — это еще полдела, надо снять качественный репортаж. Нынешние репортеры не только не заточены на это, они даже не понимают, что они видят. Это самое страшное. Но в любом случае, если ты оказался свидетелем чего-то и не снял этого — это профнепригодность. Потому что оказаться свидетелем — это полдела. Ты можешь не оказаться свидетелем, но если ты уж оказался и не снял, значит, ты профнепригоден.

А готов ли фотограф снимать историю о своих родных?

Знаете, Георгий рассказал мне историю про фотографа Юджина Ричардса. Его любимая жена заболела раком - и Ричардс, узнав об этом, день за днем до самой смерти ее снимал.

Каков был мотив такого поступка?

Канал дискавери снимал для науки фильм о том как умирал человек несколько лет.

Одна из самых сильных съемок такого рода -- в последней книге Энни Лейбовиц, где она снимала умирающую Сьюзан Зонтаг, и там есть поразительный эффект от соседства этой истории болезни с глянцевыми съемками Лейбовиц из Vanity Fair, и кадрами рождения детей у Энни, которые делала умирающая Сьюзан Зонтаг.

Илья тут тема войны, она более щекотливая, чем обычная смерть человека. я готов посмотреть на то, как будет снимать хоть Эни хоть Лейбовиц родственника, у которого пол головы нет, рука оторвана и живот вывернут на изнанку, а потом выставлять на показ. вот я об этом.

Там есть кадры сразу после операции, где у Сьюзан нет груди. А еще в том же альбоме съемки Сараево, куда глянцевая Лейбовиц поехала репортером по наводке Зонтаг -- это очень сильно...

Вы зачем-то смешиваете личное и профессиональное. 

Снимать такие кадры необходимо - потому что это факт, это наглядно, это история, которую не фотограф пишет, он ее лишь документирует. Это его работа. А когда дела касается родных, то эмоции не позволяют быть объективным.

Эту реплику поддерживают: Николай Пантелеев

Ваше наглядно - это Ваше не понимание. Вы посмотрите на ребят, которые в госпитале, которые выпивают с тобой водки за дружбу, встают со своей кровати и падают, встают и говорят БЛЯ  я забыл у меня же ноги нет. Наглядно, снимите профессионально свою сестру, которую переехал танк, потом посмеемся, поставим оценочку, прокмментируем.  Продокуметируем факт. Кому это необходимо? Вам? Родным того человека? Или обществу, которму подавай мясо? У нас общество будет смотреть передачу про бандитов, но никак не про то, что человек выиграл в олимпиаде по математике.

Эту реплику поддерживают: Артур Асмарян

Я понимаю ваши эмоции, но показывать это необходимо.

Хотя бы потому что если не показывать ужасов войны, то никто не будет знать КАК это ужасно. И ребята, искалеченные этой войной, так и останутся, как вы говорите, мясом, а если показать, то у людей может зашевелиться что-то внутри и они скажут: Прекратите это (но не показывать!), а совершать. 

Фотограф - глаза общества, или вы призываете от всего отворачиваться и на все глаза закрывать?

Ксении и Якову...

Яков, вы первый почему-то (тема навеяла?) представили себе свою сестру после танка? Зачем? В госпитале был. И там пацан без ноги, радуясь весне, бросил костыли и скакал на одной, играя в снежки. Война -- дерьмо. И я, это уже Ксении ответ мой, в большом раздумье -- те люди, которые не видели это живьем, по фотокарточкам поймут или нет? Судя по всем книжкам, написанным человечеством -- ни слова, ни кино, ни фотокарточки не помогают. Не помогают совершать войны. Может, потому, что ими дирижируют именно те, кто войны живьем не видел, а фотоотчеты оттуда даже видеть не "жалает", потому что противно, аппетит портит.

А фотографам не надо ничего запрещать. Вот танками сестер переезжать -- старайтесь не допустить этого, Яков...

При этом да, я согласна, что часто фотографы перегибают палку, в погоне за лучшим кадром переступая через моральные принципы. Но мой предыдущий комментарий в целом о профессии фоторепортера.

Обществу не надо ничего показывать, общество по интересам само все найдет и увидет. Предлагаю показать процедуру мед экспертизы по установлению отпечатков пальцев трупа, который пробыл в воде около 3х месяцев! очень забавноЮ  как варят в масле пальцы. А потом выпить водки с человеком, кторый делает  это каждый день. Он не нормальный для нашего общетсва. Глаза общества фотограф - смешно. Глаза общества СМИ. Когда все это надоест людям? Когда человек в фильме смерть человека будет, как минимум воспринимать, увиденный труп на дороге, так же?

Как же общество найдет и увидит, если не снимать? Всем ездить на войну?

Глаза общества СМИ - у вас хорошее мнение о СМИ, но без иллюстраций ни одно СМИ читать не будут. Просто потому что очень многие люди воспринимают сначала картинку, а потом уже текст. 

И иногда картинка говорит сама за себя.

Хотите отправлю Вам фотографию молодого парня который подорвался на озм ?

А зачем она вам, если вы так рьяно против таких фотографий?

я не буду комментировать. ну уж точно не для публикаций.

Илья Кухаренко Комментарий удален

В некотором роде -- Ваше предложение уже давно принято, скажем телеканалом HBO, который эстетизировал и насытил почти романной психологией все процедуры снятия отпечатков с утопленника, реконструкции лица покойника, лоботомии и пр. -- нам показали Six feet under, нам показали CSI, нам показали Хауса и еще много чего такого, причем в стиле зрелища для интеллектуалов, отыграв весь круг этических проблем, в том числе "смотреть-не смотреть".

Здравствуйте, Яков!

Помните такую книжку - "Баталист" Артуро Переса-Реверте?

По-моему, она как раз об этом. Это, как мне кажется, самый важный роман для современной репортажной фотографии. Книга - о таком "современном Гойе" и новых фресках "Дома глухого", которые пишет умирающий человек - пишет и вспоминает свои войны, свои фотографии, своих "фотогероев-фотожертв", случайных -  и дорогих. Не знаю, читают ли ее фоторепортеры? Хотелось бы услышать, что они о ней думают.

Здравствуйте, Дарья!

Чтобы не развивать другие направлпения этого блога, я пишу свое мнение. Мне не приятно ни вспоминать, ни смотреть о том, что было на войне, о том как гибнут люди. Мне приятно смотреть на фотографии с природой, с веселыми и здоровыми  родными.

На "Красном Октябре", но не там, где это было раньше. Теперь вход сбоку, по дороге к фабрике есть огромные постеры с указателями.

Мне-то кажется, что власти тогда испугались формата, а не самих фотографий. Были бы они помельче и с текстом -- возможно Рафа бы оставили.  И для меня самый важный пункт этой заметки -- это тот, где Георгий говорит о редакционном отборе.  Сила фотографии обычно приглушается, даже самыми протестными изданиями. Иногда "на автомате", просто потому, что так принято. Словно фоторепортаж -- это всегда матом, и лучше поставить отточия. А еще потому, что есть очень немного людей текста в отечественной журналистике, которые отчетливо слышат, что, собственно, рассказывает фото. 

Предлагаю организовать выставку! Когда наше правительство летает на вертолетах на севера, стреляет уток из красной книги, когда убивают десятки северных оленей ради того , чтобы отрезать язык, потому что он очень вкусный.  СЛабо?

Предлагаете? Организуйте! У каждого чиновника топ-уровня есть личный фотомастер. Договоритесь, возьмите снимки, организуйте! Ну раз уж никто другой не сподобился.

Поверьте, когда чиновники летают на вертолете там, где нельзя летать вообще и убивают животных из краснояй книги, личных фотомастеров нет! Мое мнение такое, что фотографии с насилием лично мне и моим детям не нужны. Кому интересно, пожалуйста наслаждайтесь.

Замечательные фотографии. Третья в сете очень понравилась.

А мне интересно: как так не важно, чем снимать. Моя миссис все меня подбивает купить SLR, а мне лениво большой такой аппарат тоскать. Неужели мыльницей можно обойтись?

между прочим, моя попытка найти на сайте "Известий" тот самый номер почему-то провалилась.

А я помню этот номер. Он был очень сильный. И было понятно, что там - правда, а в телевизоре - лажа. И злость свою помню, когда Рафа сняли - и было понятно почему... Независимые СМИ кончились, и это огромная потеря для страны, в которой все источники информации схвачены и прикручены, экономическими методами прежде всего, и самоцензурой. В результате самоцензура процветает в головах людей, которым даже прогулка с детским ведерком по улице кажется чудовищным хулиганством... смешно даже...

Я училась на ВВС. Один из семинаров был посвящен журналистской этике - как поступить оператору во время теракта - пытаться помочь пострадавшим или продолжать снимать и отправлять это в эфир? На этот вопрос нет однозначного ответа и каждый решает его для себя сам. Обе позиции имеют моральное обоснование. Судить никого тут нельзя. А вот другой семинар был посвящен редакторской цензуре - очень интересно. Помню, приехали ребята с ВВС из Африки, их кадры с полями, усеянными отрезанными головами, нельзя было смотреть... нас просто рвало. Ужас. От их съемки в эфир пошли 5 процентов. Почему? Не из-за политической цензуры, а скорее из психологических соображений.  Потому что люди не в состоянии смотреть это, они выключат телевизор или переключатся на юмористическое шоу. И тогда журналистский месседж до них не дойдет, а ведь смысл именно в нем. Поэтому показ страшных подробностей должен быть - поневоле - отредактирован. Это нормально. Дозу редактуры определяют редакторы, им виднее, иногда нужно сильнее нажать на болевую точку, чтобы зрители - читатели поняли, какой на самом деле ужас происходит где-то, пока они пьют чай с печеньем... А для абсолютно откровенных репортажей существуют выставки и профессиональные просмотры, и их нельзя цензурировать, там правда. Так, по-моему...

Эту реплику поддерживают: Илья Кухаренко