/ Москва

  Владимир Сорокин. Тридцать первое

Рассказ из новой книги «Моноклон», АСТ 2010

+T -
Поделиться:
Обложка книги «Моноклон», АСТ 2010
Обложка книги «Моноклон», АСТ 2010

— Это вы такие видите сны? — осведомился прокурор.

— Да, такие вижу сны... А вы уж не хотите ли записать? — криво усмехнулся Митя.

— Нет-с, не записать, но все же любопытные у вас сны.

— Теперь уж не сон! Реализм, господа, реализм действительной жизни!

Ф.М. Достоевский «Братья Карамазовы»

 

Нам всем грозит свобода,

Свобода без конца.

Д.А. Пригов

 

Шестикрылый Сарафоний, Сокрушитель Гнилых Миров, явился Тамаре Семеновне Гобзеевой во сне в ночь на двадцать восьмое. Сияя невероятными переливами зелено-оранжево-голубых цветовых оттенков и обдавая колыханиями белоснежных крыл, он вложил свои тонкие светящиеся указательные персты в уши Тамары Семеновны. В ушах стало горячо, а на сердце сорокадвухлетней одинокой женщины так сладко, что она замерла, готовая умереть от счастья. Во сне своем она лежала голая на крыше шестнадцатиэтажного дома в Ясенево по улице Одоевского, где проживала последние двадцать восемь лет. Крыша была покрыта теплым серым пеплом, на котором было приятно лежать. Не вынимая своих горячих перстов из ушей Тамары Семеновны, ангел склонил над нею свой пронзительно красивый лик. Лик сиял неземным сиянием и источал неземную волю. Сарафоний был создан совсем из другого материала, чем Тамара Семеновна. Его чистота заставила женщину замереть от стыда за собственное несовершенство. Трепеща сердцем, Тамара Семеновна застыла, перестав дышать, боясь своим нечистым дыханием спугнуть ангела, эту громадную чудесную бабочку о шести крылах. Не вынимая своих горячих пальцев из ее ушей, Сарафоний приблизил свой лик к ее животу. Уста его открылись, сияющий, ослепительный язык, словно острый меч, вышел из этих уст и коснулся клитора Тамары Семеновны. Это было остро и больно, как ожог. Она вскрикнула и проснулась.

Было еще темно. Тамара Семеновна приподнялась, села на кровати. Сердце ее оглушительно билось. Грудь болела, словно по ней ударили. В ушах было горячо.

— Господи... — прошептала она и осторожно вздохнула.

Спустила ноги с кровати. И почувствовала, что они дрожат. Она сунула руку под свою ночную рубашку, коснулась лобка. Он был горячий и влажный, словно после акта любви, которого у Тамары Семеновны не было уже полтора года. Она встала, но колени тут же подогнулись. Оперевшись на заваленную корректурами тумбочку, она постояла, приходя в себя. Потом осторожно двинулась по направлению к кухне. Голова слегка кружилась, Тамару Семеновну пошатывало в темноте квартиры.  Пройдя коротенький коридор, она вошла в кухню.

Свет уличных фонарей обозначал знакомые предметы. Постояв возле холодильника с налепленными на дверь магнитными сувенирами из Турции, Черногории и Болгарии, она подошла к столу, налила фильтрованной воды в чашку и жадно выпила, глядя в окно.

Сон потряс ее. С трудом она вспомнила, что уже шесть лет как разведена, что сын сейчас у сестры в Ельце, что денег осталось всего одиннадцать тысяч, что завтра нужно ехать в издательство сдавать аж три проклятые чистовые верстки. Вспомнила, что мама о чем-то попросила вчера.

— Подзарядка... — автоматически произнесла она.

Поставила пустую чашку на стол. Зашла в туалет.

Не включая света, села на унитаз и обильно помочилась в темноте, трогая свои горячие, все еще подрагивающие ноги. Не подтираясь, роняя редкие капли в темноте, вернулась в постель, легла и тут же провалилась в глубокий сон без сновидений.

Иллюстрация: Игорь Скалецкий
Иллюстрация: Игорь Скалецкий

Проснулась она в третьем часу пополудни. Солнце светило сквозь тюль недавно постиранных занавесок. Тамара Семеновна откинула одеяло, собираясь встать, но вдруг почувствовала в себе что-то, чего раньше не было. Она приподняла ночную рубашку и увидела, что на месте клитора у нее торчит маленький мужской половой орган. В изумлении она уставилась на него. Он был похож на маленький гриб боровик. Тамара Семеновна потрогала его. Прикосновение было новым и приятным. Это было удивительно. И хорошо. Никакого страха не было у нее в сердце. Наоборот, этот маленький розовый член наполнил ее каким-то новым покоем, которого так не хватало ей в жизни. Словно в прежнем существовании ее оставалась некая обширная лакуна, которую сейчас заполнили. И заполнение это положило начало Новому и Большому.

Тамара Семеновна улыбнулась члену. Сняла с себя рубашку, встала, подошла к балконной двери, открыла и голая вышла на балкон. Солнечный свет лег на ее фигуру. Тамара Семеновна посмотрела на хорошо знакомый пейзаж: гаражи, автостанция, окружная дорога с двумя вечно-встречными потоками машин, лес с вкраплениями новостроек.

— Свобода... — произнесла она и улыбнулась.

Двое суток она никуда не выходила, не отвечала на звонки. Голая, счастливая, она только ела, пила и радовалась происходящему в ней. А происходило нечто Великое: член ее рос ежеминутно, увеличиваясь в длине и в объеме. К утру следующего дня налитая кровью головка его увесисто покачивалась возле колен Тамары Семеновны.

— Свобода... — произносила она радостно.

Это было как роды. И как всякие роды, это было сильнее ее воли и желания.

К полдню 31-го огромный фаллос свисал у нее между ног, почти касаясь пола. Он был потрясающе могуч и красив. Тамара Семеновна лежала на кровати, трогая и гладя его, любуясь неизбежным наползанием складок и упругой полнотою вен. Иногда она вставала и осторожно, мелкими шажками перемещалась на кухню, где жадно ела все, что попадалось под руку. Фаллос висел у нее между ног, наливаясь. Тяжесть его восторгом отзывалась в сердце Тамары Семеновны.

Когда солнце стало клониться к закату, она уже точно знала, что надо делать.

В пять часов, надев водолазку и длинную юбку, в которой она обычно на Пасху и в Рождество ходила в церковь, Тамара Семеновна вышла из своей квартиры, спустилась на лифте и мелкими шажками пошла к автобусной остановке. Дождавшись автобуса, доехала до метро «Теплый стан». Сошла с автобуса и медленно, считая каждую ступеньку, спустилась в метро. Фаллос, как язык древнего колокола, тяжко покачивался под юбкой в такт ее шажкам.

Она прошла через турникет, оберегающе скрестив руки над пахом. Опять спустилась по лестнице. Вошла в поезд и встала у глухой двери, отвернувшись от людей. Доехала до «Третьяковской», считая остановки. Вышла из вагона, перешла по переходу, с осторожностью двигаясь в толпе, вошла в другой поезд.

Извините, этот материал доступен целиком только участникам проекта «Сноб» и подписчикам нашего журнала. Стать участником проекта или подписчиком журнала можно прямо сейчас.

Хотите стать участником?

Если у вас уже есть логин и пароль для доступа на Snob.ru, – пожалуйста, авторизуйтесь, чтобы иметь возможность читать все материалы сайта.

Комментировать Всего 14 комментариев

Здорово,что Вы снова в Снобе.Прекрасный рассказ и,как всегда,Ваше слово быстро материализовалось-молниеносная стройка на Тверской.

Очень понравилась метафора,что в нашей местности человек думал,что окрылился,а,оказывается,очленился.Окружающим это кажется очень смешным.В результате не осталось ни крыльев ни члена.

крупная похабщина с мелкими вкраплениями литературщины

Эту реплику поддерживают: Татьяна Непомнящая

Рассказы Владимира Сорокина для меня так же важны, как и его большие произведения — романы и пьесы. Жанр рассказа Сорокин чувствует чертовски здорово. Достаточно вспомнить, что Сорокин являлся составителем «Антологии русского рассказа XX века» в издательстве «Захаров». Его предисловие к этой книге, мне кажется, нужно печатать в учебниках это емкий, простой и блестящий текст про генезис русской литературы XIX и ХХ века.

Принято считать, что Сорокин — внимательный и скрупулезный исследователь современной жизни и современного языка. Но сегодня у Сорокина всегда крепко связано с прошлым и будущим. Или шире — с пространствами, о которых мы знаем, догадываемся, но не можем в них пребывать, как в реальности. Это касается и истории, и литературы и человеческой психики. Показательно, что почти во всех рассказах книги «Моноклон» часть времени герои пребывают во сне. Это очень важная особенность, важная подробность. Даже там, где нет описания снов, мы все равно видим человека, который просыпается, который выходит из предыдущего состояния. И его нынешнее пребывание в этом знакомом, наполненном подробностями, названиями газет, лекарств, шмоток мире слишком связано со снами, кошмарами, неврозами отдельных людей и целых наций. Причем связано в обе стороны. События предопределены снами так же, как сны — событиями, даже если между ними — годы.

Читать дальше

«Моноклон» и «Тридцать первое» — рассказы, которыми начинается сборник. Оба текста реализует символическое кредо последних рассказов Сорокина, такую кристальную законченность ключевого тезиса. Оба эти рассказа — как атомы, или, точнее, как молекулы, что-то, что не делится, но несет информацию о большем. Это единицы литературного вещества. Короткие, упругие, в них все идет по нарастающей, никаких лишних перемещений, никаких лишних сюжетных линий. Это рассказы, которые равны себе, они могут сжиматься, но они не могут разрастаться. Их можно пересказать одной фразой, но это не значит, что они примитивные. Они простые, но энергетически полные.

Два мои любимых текста в этой книге  «Волны» и «Черная лошадь с белым глазом». Несколько месяцев назад я решил работать с этими текстами в новом театральном сезоне, буду делать спектакль по этому материалу. Герои рассказов, а заодно и читатели, попадают в пространство исторической предопределенности. Оказываются как бы на льдине, которая плывет по странному маршруту в страшном течении, и понятно, что они на этой льдине оказались потому, что совершили цепочку поступков, которые и привели к трагедии.

Сегодняшний Сорокин — это до предела острая, почти непереносимая потребность разбираться с собственным прошлым, с кармой. «Карма»  это, конечно, не сорокинское слово, но это сорокинское понятие. Достаточно посмотреть на сюжет рассказа «Моноклон» — это реализованная, чистая в своей однозначности идея возмездия, доведенная до крайности, до предела. По мне, в этом доведении до крайности и есть предназначение жанра рассказа.

Свернуть

Эту реплику поддерживают: Виктор Енин

недоеденное мороженое рулит словно реализм действительной жизни

Как и "недавно постиранные занавески". Игра деталей.

Не знаю, не знаю. Недоеденное мороженое и непереваренная пища.

Уже не тот продукт, что был съеден, но еще не тот кал, который когда-то должен покинуть кишечник. Некоторые произведения Сорокина я воспринимаю, как талантливые. А это - просто стеб. Недаром Пригов в эпиграфе.

Эту реплику поддерживают: Максим Терский

похоже что приснилось и записал по свежим следам. вопрос только в том, стоит ли восхищаться всем подряд, что померещилось талантливому автору, как многие склонны. бывают же неудачи, особенно у плодовитых. удача в литературе вообще штука нечастая.

Максим, меньше всего мне бы хотелось призывать Вас или кого-либо к восторгам, но любое серьезное произведение литературы (а проза Сорокина к таковым имеет самое непосредственное отношение)  требует от читателя минимума какого-то усилия, чтобы хотя бы понять, по каким законам оно написано. Когда же мы упорно отказываемся это делать, текст будет закрыт, как двери в Консерваторию в выходной день. У Сорокина всегда присутствует и второй, и третий планы. Их надо уметь, а главное, хотеть увидеть.                 

видите ли, Сергей, это не первое и не второе произведение автора, которое мне посчастливилось прочесть. не умей я видеть в этих текстах литературу, вряд ли нам было чего обсуждать. спасибо за разъяснение про планы, но свысока сказать - это не высший предел риторики, да и о литературе как о вкусах сложно спорить. мне бы получить ответ на вопрос заданный чуть ниже :), если не располагаете статистикой, прошу изложить Вашу экспертную оценку.

Но в эпиграфе есть и Достоевский?  По-моему это чистый Сорокин. Такой идеальный образец стиля, который может не нравиться, который можно не принимать, но его  бессмысленно отрицать или сводить к одной лишь непристойности или литературной игре. Все-таки Сорокин - серьезный писатель, и разговора требует соответствующего уровня. Уверен, что сборник расскозов "Моноклон", когда он выйдет, станет большим событием в нашей литературе. Так что с заключениями про "недоеденное мороженое" я бы не спешил.       

как мне кажется вопрос к месту, хоть может быть и не совсем по теме. Сергей, существуют ли данные, что такое аудитория русской литературы сегодня? кто эти люди и сколько их?

одни, конечно за Сорокина. другие про Иванова, третьи о Лимонове, но в целом если всех сложить...на стадион хватит?

Спешить некуда. Я никаких планов не понял. Я,видимо дурак, а дураку полдела не показывают.

Буду ли я читать книгу, когда выйдет - не знаю. Может быть. В своем лучшем мне Сорокин кажется, в чем-то, Достоевским современности. Но и Приговым. Что не есть плохо.

В этом же рассказе, мне кажется, скрыт и стеб. Вот мол вам хуя, огромного и Маяковского долбанувшего, а, на поверку - одна кунка лысая.

Там еще и клитор выросший фигурировал, чудесным образом в сорокинском стиле Благовещенский. Однако одного надругательства и богохульства не достаточно для значимого литерарурного произведения. Не знаю - может потом пойму или кто объяснит. А пока - король в набедренной повязке. Потому как против стеба ничего не имею.

мне понравился рассказ.

более всего своим приятным сарказмом и проездом по биологии посещающих политические митинги.

не вижу тут стеба совсем.

вижу конкретное сорокинское осмысление  и предвосхищение событий первой половины две тысячи десятого года.

это такая сорокинская футуро-публицистика.

но это слишком фирменный сорокин.

хотелось бы  пожелать автору  удивить нас чем-нибудь новеньким,  чем-нибудь выходящим за пределы стиля, который, если честно, уже подзаебал.