Джойс Кэрол Оутс /

Окаменелости

Рассказ Джойс Кэрол Оутс «Окаменелости» (Fossil-Figures) вышел в сборнике лучших рассказов, составленном Нилом Гейманом и Аль Сарантонио в 2010 году (STORIES. Edited by Neil Gaiman and Al Sarrantonio. All New Tales).                                    По-русски публикуется впервые

+T -
Поделиться:

Перевод Светланы Силаковой

1. В огромном животе, где «тук-тук-тук» огромного сердца слепо перекачивало жизнь. Там, где полагалось находиться одному, находились двое: брат-демон, повыше ростом, дико голодный, и второй брат, пониже ростом, а в жидкой темноте между ними — биение, ненадежный метроном: то пульсирует размеренно, то сбивается с ритма, то снова выравнивается, и брат-демон все рос и рос, засасывал все питательное, что поступало в лоно: тепло, кровь, полезные для здоровья минералы, лягался и скакал от упоения жизнью, так что мать, чье лицо оставалось неведомо, чье существование лишь теоретически домысливалось, болезненно кривилась, силилась засмеяться, но лишь мертвенно бледнела, старалась улыбнуться, хватаясь за перила: «Ой! Это мой маленький. Наверно, мальчик». Ведь мать пока не знала, что в ее животе вместо одного двое. Плоть от ее плоти и кровь от ее крови, но двое, не один. Двое, да не ровня друг другу: брат-демон был крупнее и не желал ничего, кроме как высасывать, высасывать, чавк-чавк-чавк, жизнь другого, худого брата, все питательное из жидкой темноты в лоне, всосать в себя целиком худого брата, над которым горбился, точно обнявшись, прильнув животом к искривленному позвоночнику, налегая лбом на мягкие затылочные кости худого брата. Брат-демон не умел говорить, но весь был сплошная жажда: «Зачем тут этот, другой, эта тварь! Зачем он, когда есть я! Есть я, я и только я!» Брат-демон пока не питался через рот, пока не имел острых зубов, чтобы терзать, жевать и пожирать, не мог проглотить худого брата, слопать с потрохами, и потому-то худой брат уцелел в раздутом животе, где «тук-тук-тук» огромного сердца перекачивало жизнь слепо, ничего не подозревая до самого часа родов, когда брат-демон пробился наружу из матки головой вперед: вынырнул из пучины, изголодавшийся по кислороду водолаз, толкаясь, вереща, силясь возвестить о себе; удивленно вздрогнув, сделал первый вдох и громким голодным голосом заревел, суча маленькими ножками, взмахивая маленькими ручками, лицо сердитое, с пурпурным румянцем, глаза из-под полуприкрытых век смотрят свирепо, на красном младенческом темени — пряди поразительно темных и жестких волос. «Мальчик! Мальчик — девять фунтов! Ах, красавец, ах, молодчина!» В пелене маслянистой материнской крови, блистающий, точно пленный огонь, резко вскрикнул, осатанело взбрыкнул ногами, когда пуповину перерезали одним сноровистым движением. И вдруг — какая неожиданность! неужто?! — в лоне матери еще один ребенок, только совсем не красавец: заморыш, облепленный сгустившейся кровью, миниатюрный старичок с морщинистым лицом, исторгнутый из матери после четырнадцатиминутного кряхтенья, при финальном спазме слабеющих схваток. «Еще один! Еще один ребенок, тоже мальчик!», но до чего же крохотный, дистрофик, пять фунтов восемь унций, и почти весь вес приходится на голову, головку-луковку с синими жилками; по коже разлит пурпурный румянец, череп с вмятиной от щипцов на левом виске, веки склеены кровавым гноем, крохотными кулачками еле взмахивает, крохотными ножками еле сучит, крохотные легкие в малюсенькой грудной клетке еле-еле втягивают воздух: «Ох, бедняжка, наверно, не жилец, да?» Крохотная впалая грудь, крохотный позвоночник словно бы свернут набок, вместо крика — какое-то придушенное блеяние, словно издалека. От презрения брат-демон рассмеялся. Заняв свое место у материнской груди, чавк-чавк-всасывая питательное материнское молоко, брат-демон все равно смеялся презрительно и оскорбленно: «Зачем здесь другой, зачем этот, зачем “брат”, зачем “близнец”, когда есть я. Есть только я!»

Фото: Wayne Miller/Magnum Photos/Agency.Photographer.ru
Фото: Wayne Miller/Magnum Photos/Agency.Photographer.ru

И все же не один: двое.

Со скоростью цунами неслось детство для брата-демона, который во всем был первым. Со скоростью ледника ползло детство для худого брата, который во всем отставал от близнеца. На брата-демона взглянуть было приятно: неразбавленный жар новорожденного, вечный протуберанец энергии, в каждой его молекуле пульсировала жизнь, пульсировал голод: «Я-я-я!» Худой брат часто болел: легкие заполняла мокрота, давал сбои крохотный сердечный клапан, не желали крепнуть кости искривленного позвоночника, не желали крепнуть кости кривых ножек, анемия, отсутствие аппетита, череп чуть заметно изуродован щипцами акушера, и плач глухой, блеющий, почти неслышный: «Я? я?» Ибо брат-демон во всем был первым. В общей кроватке близнецов первым перевернулся на животик, и первым — на спинку. Первым начал ползать. Первым встал, пошатываясь, на ножки. Первым зашагал, изумленно таращась по сторонам, упиваясь своим новым вертикальным положением. Первым заговорил: «Мама». Первым впитывал, глотал, высасывал пищу изо всего на своем пути, таращась зачарованно и алчно, и его первое слово «мама» было не мольбой, не обращением, а приказом: «Мама!» Худой брат брал пример с брата-демона, но сильно отставал: движения неуверенные, координация ног и рук плохая, даже наклон головы какой-то нездоровый, она болталась над хилыми плечами, глаза быстро моргали, близоруко смотрели в никуда; черты лица какие-то смазанные по сравнению с братом-демоном, о котором говорили с гордостью: «Вот бутуз!», а о худом шептались: «Вот бедняжка! Но все-таки подрастает». А иногда шептались: «Бедняга! Но улыбка такая милая, печальная такая». В раннем детстве худой брат часто болел, несколько раз попадал в больницу (анемия, астма, легочная гиперемия, мерцание предсердий ввиду недостаточности сердечного клапана, вывихи), и в эти промежутки брат-демон, казалось, вовсе не скучал по худому брату — наоборот, упивался безраздельным вниманием родителей, становился все выше и сильнее, и скоро как-то неудобно стало называть братьев близнецами, даже с уточнением, что они разнояйцевые близнецы, — собеседники смотрели растерянно, недоуменно улыбались: «Близнецы? Серьезно?» Ибо к четырем годам брат-демон стал на несколько дюймов выше худого, а у того позвоночник искривлялся, грудь была впалая, глаза слезились, моргали, смотрели в никуда, и складывалось впечатление, что братья вовсе не близнецы, просто братья: один старше другого года на два-три и намного крепче здоровьем. «Естественно, мы любим наших мальчиков одинаково». Когда их укладывали спать, брат-демон погружался в сон мгновенно, как камень в темную воду, успокаивался на дне, в мягком темном иле. Когда их укладывали спать, худой брат лежал с открытыми глазами, его руки и ноги, тонкие, как тростинки, нервно подергивались: сон страшил его, как может страшить погружение в бесконечность («Даже в раннем детстве я сознавал, что бесконечность — колоссальная бездонная пропасть у нас в головах, сквозь которую мы проваливаемся всю жизнь, проваливаемся, безымянные, безликие и безвестные, и со временем в этой пропасти теряется даже любовь наших родителей. Теряется даже любовь наших матерей. И память, начисто»); просыпался от неглубокого мучительного сна, точно в лицо била волна с шапкой пены: силишься сделать вдох, задыхаешься, кашляешь — это брат-демон высосал почти весь кислород в комнате, это он нечаянно, просто у него могучие легкие, и дышит он полной грудью, и обмен веществ у него быстрый, вполне естественно, что брат-демон глотает весь кислород в их комнате, где родители каждый вечер, укладывая их спать, укрывают их одеялами на одинаковых кроватях, обоих целуют, обоим говорят: «Мы тебя любим», а ночью худой брат просыпается от кошмарного сна об удушье, слабые легкие отказываются дышать, он испуганно хнычет, еле-еле скатывается с кровати, еле-еле выползает из комнаты в коридор, взывая о помощи, теряет сознание на полпути между своей комнатой и родительской спальней, где спозаранку родители его и находят.

— Даже эта жалкая жизнь силится спастись от смерти! — с презрением припоминал брат-демон.

«Естественно, мы любим Эдгара и Эдварда одинаково. Они оба — наши детки».

Брат-демон знал, что эти уверения лживы. Но его изводила мысль, что, когда родители лгут, а лгали они часто, слушатели верят. А худой брат — чахлый, с впалой грудью, искривленным позвоночником, хриплой одышкой астматика, мечтательными слезящимися глазами и милой улыбкой — так хотел верить. Чтобы тот не обольщался, брат-демон взял привычку набрасываться на него, когда их оставляли одних: толкал без очевидной причины, пихал, валил на пол, а когда худой брат пытался перевести дух и запротестовать, сдавливал его коленями, сжимал хрупкие ребра, точно тисками, бум-бум-бумкал сушеного урода головой об пол, заткнув ему рот потной шершавой ладонью, чтобы не звал на помощь: «Мама, мама, мама», точно блеяние умирающего ягненка, так что мать в другой комнате, на нижнем этаже ничего не слышала в своем блаженном неведении, не слышала бум-бум-бум головы худого по ковру в комнате мальчиков, пока наконец худой брат не обмякал, не переставал сопротивляться, больше не пытался дышать, его изможденное личико синело, и брат-демон сменял гнев на милость, отпускал брата, победоносно пыхтя.

— Я мог бы тебя убить, урод. И убью, если расскажешь.

За что? А зачем их двое, а не один? «Несправедливо, нелогично», — чувствовал брат-демон то, что ощущал и в лоне матери.

Школа! Столько лет. В школе брат-демон, которого звали Эдди, во всем был первым. А худой брат, которого звали Эдвард, отставал. Уже в начальной школе братьев воспринимали не как близнецов, а как просто братьев, или родственников, или даже просто однофамильцев.

«Эдди Уолдмен. Эдвард Уолдмен. Но никто никогда не видел их вместе».

В школе Эдди был кумиром одноклассников. Его обожали девочки, им восхищались, и ему подражали ребята. Он был рослый. Здоровяк. Прирожденный лидер, атлет. Поднимал руку, и учителя бросались к нему. Ниже четверки никогда не получал. Улыбка — искренняя, лукавая, ямочки на щеках. Имел обыкновение неотрывно смотреть в глаза. В десять лет Эдди научился пожимать взрослым руки и представляться: «Привет! Я Эдди!» В ответ — очарованные улыбки: «Какой умница, развит не по годам!», и — это уже родителям брата-демона: «Как вы, наверное, гордитесь сыном», словно у них был только один сын, а не двое. В шестом классе Эдди баллотировался в президенты класса и победил на выборах с большим отрывом.

— Я твой брат, помни обо мне! — Ты мне никто. Проваливай! — Но я в тебе. Куда мне деваться?

Худой брат, Эдвард, еще в начальной школе отстал от своего близнеца. Беда была не в учебе: Эдвард был умен, сметлив, любознателен и часто получал пятерки, если удавалось доделать домашнее задание. Беда была в состоянии здоровья. В пятом классе он пропустил столько уроков, что пришлось повторить год. Слабые легкие. Он легко простужался. Слабое сердце. В восьмом классе несколько недель пролежал в больнице после операции на сердечном клапане. В десятом классе с ним произошел «на редкость досадный несчастный случай», единственным очевидцем которого был брат Эдди: дома Эдвард упал с лестницы, сломал правую ногу в двух местах, включая колено, а заодно правую руку и несколько ребер, вдобавок повредил позвоночник, и с тех пор неуклюже прыгал на костылях, кривясь от боли. Учителя обращали на него, младшего из братьев Уолдменов, особое внимание. Сочувствовали, жалели. В старших классах он стал учиться еще более неровно: иногда получал пятерки, но в основном тройки и двойки. Домашние задания оставались недоделанными. На уроках худому брату, казалось, было трудно сосредоточиться: он или места себе не находил от боли, или, одурманенный лекарствами, глядел в пространство, плохо сознавая, где он и зачем. Когда же он чувствовал себя бодро, то обычно, низко нагнувшись к тетрадке — а тетрадки у него были нестандартно большие, на спирали, с нелинованными страницами, скорее альбомы, — кажется, вечно что-то рисовал или писал; наморщив лоб, закусив нижнюю губу, уходил в собственный мир, игнорировал учителя и одноклассников: «Срываясь в бесконечность, в закоулки времени, в изгиб пера — на волю!» Писать мог только черным фломастером с тонким кончиком. И только в тетрадях в черно-белой обложке с «мраморным» узором. С первого раза учителя никак не могли его дозваться: только после нескольких окликов «Эдвард!» в его глазах вдруг вспыхивал свет, точно спичкой чиркали, и робость сменялась чем-то вроде обиды, возмущения: «Оставьте меня в покое, чего пристали, я не из ваших».

Когда братьям исполнилось восемнадцать, Эдди был учеником выпускного класса, завтрашним студентом, президентом своего класса и капитаном футбольной команды, «самый многообещающий» — написали о нем в школьном альманахе. Эдвард отставал от брата на класс и слыл двоечником. Он начал приезжать в школу на инвалидной коляске: мать привозила; из-за грыжи межпозвоночного диска у него хронически болела спина, прямо в инвалидной коляске его устраивали в правом переднем углу класса, около учительского стола; изломанная, уродливая фигурка с лицом изможденного младенца, восково-бледной кожей и дряблыми губами, клюющая носом от болеутоляющих или увлеченная своими тетрадками: он только прикидывался, что конспектирует, а сам рисовал странные силуэты — человекоподобные геометрические фигуры, казалось, они сами собой, без его участия соскакивают с кончика черного фломастера.

Весной Эдвард, сраженный бронхитом, перестал посещать занятия, да так и забросил школу: его официальное образование оборвалось. Тем временем Эдди Уолдмен получил приглашения из дюжины университетов, предложивших ему спортивные стипендии, и благоразумно выбрал самый престижный, по мнению научных кругов: он заранее наметил, что после бакалавриата получит юридическое образование.

«Похожи, точно тень и ее предмет, так сказать». Тенью был Эдвард.

Теперь братьев больше не объединяла общая комната. Братьев больше — даже! — не объединяла былая детская жестокая привычка брата-демона: желание навредить худому близнецу, высосать из воздуха весь кислород, проглотить худого близнеца в один присест. «Зачем здесь этот другой, эта дрянь! Зачем он, когда есть я!»

И вот что странно: по общности тосковал худой. Никто не оставил в его душе такого глубокого отпечатка, как брат, ни с кем у него не было столь тесных и бурных отношений. «Я в тебе, я твой брат, люби меня». Но Эдди с хохотом отстранился. Пожал руку чахлому брату, к которому не испытывал никаких чувств, кроме легкой брезгливости, почти неощутимого укола совести, попрощался с родителями, великодушно позволил обнять себя и расцеловать — и уехал, улыбаясь в предвкушении большой жизни, зная, что не планирует возвращаться в родной город и в дом детства, разве что для проформы, мимолетным гостем, который через несколько часов после приезда начинает скучать, ерзать, спешит сбежать в свою «настоящую» жизнь вдалеке отсюда.

2. Теперь, когда им перевалило за двадцать, братья виделись редко. По телефону вообще никогда не разговаривали. Эдди Уолдмен получил диплом юриста. Эдвард Уолдмен, как и прежде, жил с родителями. Эдди шел в гору: ему предложили работу в солидной юридической фирме в Нью-Йорке. У Эдварда «открывались все новые проблемы со здоровьем». Отец развелся с матерью, как показалось, внезапно и загадочно: у него тоже обнаружилась «настоящая» жизнь вдали от дома. Эдди под покровительством видного политика-консерватора занялся политикой. Эдвард, измученный болями в спине, почти не покидал инвалидной коляски. Мысленно проделывал арифметические вычисления, представлял себе уравнения, где сочетались арифметическое, символическое и органическое, воображал музыку, молниеносно заполнял большие листы ватмана несусветными, но тщательно прорисованными геометрическими и человекоподобными фигурами в антураже, напоминающем творчество сюрреалиста де Кирико и визионера Эшера. «Наши жизни — ленты Мёбиуса, одновременно мучение и чудо. Наши судьбы бесконечны, и бесконечно повторяемы».

В респектабельном пригороде легендарного американского города, в квартале огромных дорогих особняков дом Уолдменов — обшитый тесом коттедж в колониальном стиле на участке площадью в два акра — постепенно начал приходить в упадок. Нестриженый газон ощетинился колючками, на гнилой кровельной дранке вырос мох, на дорожке скапливались газеты и рекламные листовки. Мать, когда-то общительная женщина, ожесточилась, стала подозрительно коситься на соседей. Начала жаловаться на здоровье. Говорила: «Как сглазили». Мать осознала: отец развелся с ней, чтобы развестись с горбатым, скукоженным сыном, который с тоской и преданностью смотрит слезящимися глазами, который никогда не вырастет, никогда не женится, до конца своих дней будет осатанело калякать свои блажные бесполезные «рисунки». Мать часто звонила другому сыну — своей гордости, своему кумиру. Но Эдди, похоже, вечно был в разъездах и редко перезванивал матери в ответ на ее сообщения на автоответчике. Через некоторое время, лет через десять, мать умерла. В обветшавшем доме (изредка навещаемый горсткой сердобольных родственников) Эдвард жил отшельником в двух-трех комнатах нижнего этажа; в одной из комнат, как умел, устроил себе мастерскую. Мать, умершая с ожесточенным сердцем, оставила ему достаточно денег, чтобы он мог жить один и посвящать себя творчеству; он нанял горничную, которая иногда прибиралась или хотя бы пыталась это сделать, а также ходила в магазин и готовила еду. «Свобода! Мучение и чудо!» На огромные холсты Эдвард переносил из своих снов странные фигуры, окруженные галактиками силуэтов-иероглифов, писал цикл под названием «Окаменелости». Эдвард верил — ему это открылось однажды, в момент, когда спину скрутила боль, — что мучение и чудо в жизни взаимозаменяемы и должны уравновешивать друг друга. Так для больного брата, который не был больным, но блаженным, с лихорадочной скоростью бежало время. Время было лентой Мёбиуса, текло по замкнутому кругу: шли недели, месяцы и годы, но художник в своем творчестве не становился старше. (Его физическое тело — может быть. Но Эдвард отвернул все зеркала к стене, ничуть не интересуясь тем, как нынче «выглядит» Эдвард.) Отец тоже умер. Или исчез — это одно и то же. Родственники перестали заходить — умерли, может быть. «В бесконечность, которая есть забвение. Но мы из этой бесконечности рождаемся: для чего?» Наступила, словно бы в одночасье, эпоха интернета. Теперь даже самый одинокий и отвергнутый миром человек не обязательно становился отшельником.. По интернету Э. У. общался с товарищами — родственными душами, разбросанными по разным уголкам киберпространства. Родственных душ всегда было немного, но потребности Э. У. были скромны, о большой славе для своих работ он не мечтал, и внимания немногих ему вполне хватало; очарованные «Окаменелостями», которые он вывешивал в Сети, они приценивались и покупали работы (иногда на одну претендовало сразу несколько человек, и цены назначали неожиданно высокие). Некоторые галереи вызывались выставлять произведения Э. У. (так называл себя художник), некоторые мелкие издательства вызывались выпускать его альбомы. Так-то в последние годы двадцатого века Э. У. сделался этаким культовым деятелем андеграунда. О нем рассказывали, будто он прозябает в нищете или, наоборот, баснословно богат. Не то отшельник-калека, живущий один в запущенном старом доме, в запущенном теле, не то — вот ведь как перевернули! — человек известный и солидный, предпочитающий не афишировать свою творческую ипостась. «Один, но никогда не одинок. Разве близнецу бывает одиноко? Нимало, пока на свете есть его второе "я"».

Фото: Wayne Miller/Magnum Photos/Agency.Photographer.ru
Фото: Wayne Miller/Magnum Photos/Agency.Photographer.ru

Теперь братья вообще никогда не общались, но на телеэкране, случайно, когда Эдвард порой щелкал пультом, словно продвигаясь вскачь в ледяном межгалактическом пространстве, он натыкался на лицо своего потерянного брата: тот произносил пламенные речи («святость жизни» — «мы за жизнь» — «семейные ценности» — «американские патриоты») перед восторженными толпами, давал интервью, улыбался в объектив с жаркой уверенностью богоизбранного. Брат-демон избирался в Конгресс США от округа в соседнем штате — худой брат и не подозревал, что тот там живет; брат-демон стоял рядом с приятной молодой женщиной, сжимая ее руку: жена, миссис Эдгар Уолдмен, — худой брат и не подозревал, что тот женился. Брата-демона взяли под покровительство влиятельные богачи-старейшины. В политических партиях старейшины ищут молодых, которые продолжили бы их линию, подхватили бы «традицию». В данной политической партии «традиция» была равнозначна экономическим интересам. Такая уж политика брала верх в те времена. Наступила эпоха «я». «Я, я, я! Я и только я, и никого кроме!» Телекамеры, панорамируя, снимали полные залы обожающей публики, самозабвенные овации. Ибо в крике «я!» люди по слепоте своей жаждут расслышать «мы». Даже в самых примитивных, гневных и бездушных божествах человечеству мерещатся «мы». В самых отдаленных галактиках, абсолютно пустых бесконечностях — вечная тоска по «мы».

Итак, Эдвард, покинутый брат, горбился в своей инвалидной коляске, глядел на брата-демона, мелькавшего в телевизоре, без малейшей досады, даже без отчужденности, с какой взирают на существо иной породы, а с давнишней, неуместной преданностью и тоской: «Я брат твой, я в тебе. Где мне еще быть?»

Непреложный факт: братьев объединял день рождения. Даже после их смерти этот факт останется неизменен. Двадцать шестое января. Глухая зима. Каждый год в этот день братья думали друг о друге столь отчетливо, что каждый, верно, воображал другого рядом — сбоку или за спиной, дыхание брата на щеке, призрачное объятие. «Он жив, я его чую», — думал Эдвард с дрожью предвкушения. «Он жив, я его чую», — думал Эдгар с дрожью отвращения.

3 Наступило то двадцать шестое января, когда братьям исполнилось сорок лет. А через несколько дней на выставку Э. У. — новую выставку «Окаменелости» в нью-йоркской галерее среди складов близ набережной Гудзона, на перекрестке Вест-стрит и Канал-стрит — после выступления на одном политическом мероприятии в Среднем Манхэттене пришел конгрессмен Эдгар Уолдмен. Пришел один, у тротуара его ждал лимузин с федеральными номерами. Удовлетворенно отметил, что залы галереи почти безлюдны. Раздраженно отметил, что старый растрескавшийся линолеум липнет к подошвам его дорогих туфель. Красавец-конгрессмен был в непроглядно-черных очках, ни на кого не смотрел, опасаясь быть узнанным в этой дыре. Пуще всего опасался увидеть брата-калеку — «Э. У.», которого не видал почти двадцать лет, но полагал, что узнает с первого взгляда, хотя к тому времени близнецы — «разнояйцевые близнецы» — стали совершенно непохожи. Эдгар ждал, что вот-вот увидит скукоженного лилипута в инвалидной коляске, преданный взгляд слезящихся глаз и задумчивую улыбку, которая доводила до белого каления, вызывала желание наброситься на него с кулаками, выражала готовность простить того, кто вовсе не нуждался в прощении. «Я брат твой, я в тебе. Люби меня!» Но в галерее никого не было. Только работы Э. У., которые галерея жеманно обозначила как «картины в технике коллажа». В этих так называемых «Окаменелостях» не было ни тени красоты: даже холсты, на которых картины писались, были какие-то засаленные и обтрепанные, а стены, на которых они были (неровно) развешены, покрыты какими-то подтеками, словно с железа, которым были обиты потолки, сочилась ржавчина. Что это за картины такие, испещренные образами из снов — кошмарных, кстати — геометрическими, но человекоподобными фигурами, перетекающими одна в другую, точно полупрозрачные кишки, что же это за картины, оскорбившие до глубины души конгрессмена, который почуял «иронический подтекст/извращения/диверсию» в этом невнятном искусстве, а то, что невнятно, — наверняка «бездуховность», если не «вражеские козни». Самое мерзкое, что «Окаменелости», казалось, дразнили зрителя — по крайней мере, данного конкретного, — побуждали разгадывать ребусы, а у него на всякие ребусы времени нет, дочь богача, на которой он женился ради карьеры, ждет его в «Сент-Реджисе», и сюда, на угол Вест и Канал, конгрессмен Уолдмен заглянул мимоходом и неофициально. Протер глаза, чтобы лучше рассмотреть картину, изображающую ночное небо, далекие галактики и созвездия, как-то даже по-своему красиво: солнца, лопаясь яичными желтками, пожирали солнца поменьше, кометы в форме... сперматозоидов — горящих сперматозоидов? это как? — сталкивались с сияющими голубоватыми водяными шарами планет; а из шершавой поверхности холста выступало нечто столь неожиданное, столь уродливое, что конгрессмен ошарашенно попятился: какой-то гнездообразный нарост? опухоль? состоит из пластилиновой плоти и темных всклокоченных волос? и неужто молочные зубы, приклеенные в форме улыбки? а это, вразброс — детские косточки? Окаменелость, вот что это было. Инородное тело, извлеченное из человеческого организма. Нечто крайне уродливое, обнаруженное в полости тела уцелевшего близнеца. Мумифицированная душа того близнеца, который так и не сделал свой первый вдох. Ошалевший, передергиваясь от отвращения, конгрессмен повернулся спиной. Дальше шел, как в тумане, мысленно проклинал и отпирался. Замечал, что некоторые полотна красивы — ой ли? — или же, наоборот, все они уродливы, непристойны, если знаешь шифр, — и не мог отделаться от предчувствия, что ему грозит опасность, что-то стрясется, и действительно (против статистики не попрешь) в это раз его переизбрали в Конгресс с меньшим отрывом, чем в прошлые, победа, пророчащая крах. Лабиринт залов замкнулся в кольцо, привел обратно к началу экспозиции, за стеклянной стойкой — скучающая девушка с мертвенно-бледной кожей, с блестящим от пирсинга лицом; сотрудница, наверно, и он спросил у нее голосом, дрожащим от негодования, считаются ли эти смехотворные «окаменелости», так сказать, «искусством», и она вежливо ответила, что да, конечно, все, что выставляет галерея, — это произведения искусства, и он спросил, финансируется ли выставка из бюджета, но не успокоился, узнав, что не финансируется. Он спросил, кто таков «так называемый художник» Э. У., девушка ответила уклончиво: мол, с Э. У. никто не знаком лично, только владелец галереи виделся с ним однажды, Э. У. живет один где-то за городом, в городе никогда не бывает, даже проверить, как развесили картины, не приезжал, и, кажется, его ничуть не волнует, по каким ценам продаются его работы и продаются ли вообще. «У него какая-то прогрессирующая болезнь, типа мышечной дистрофии или болезни Паркинсона, но, насколько мы знаем, Э. У. жив. Он жив».

Фото: Wayne Miller/Magnum Photos/Agency.Photographer.ru
Фото: Wayne Miller/Magnum Photos/Agency.Photographer.ru

«И я от тебя не уйду. Наоборот — ты ко мне сам придешь». Каждый год наступает двадцать шестое января. Однажды в очередном году, очередной бессонной ночью Эдвард нервозно переключает каналы и с удивлением видит внезапный крупный план — Эдгар? Брат-демон Эдгар? Сюжет из дневного выпуска новостей, который теперь, посреди ночи, повторяют, вдруг на экране — гипертрофированная голова мужчины, лицо с мясистым подбородком, стареющее лицо, частично скрытое темными очками, блестит маслянистый пот, выставленная ладонь: оскандалившийся конгрессмен заслоняется от преследователей — стаи репортеров, фотографов и телеоператоров, полицейские в штатском проворно вводят конгрессмена Эдгара Уолдмена в какое-то здание. «Предъявлены обвинения в многочисленных взятках, нарушениях федерального законодательства при проведении избирательных кампаний, лжесвидетельстве перед большим жюри присяжных федерального суда». Дочь богача уже подала на развод, мельком — улыбка, оскаленные зубки. В доме детства братьев, где Эдвард живет в нескольких комнатах на нижнем этаже, Эдвард пялится в экран, на котором растаял образ его потерянного брата, толком не понимая, что это за стук в висках — то ли глубокий шок, боль, которая наверняка пульсирует в теле брата, то ли его собственная радость и восторг. «Вот теперь он ко мне придет. Вот теперь он от меня не откажется».

Эпилог Так и вышло. Брат-демон вернулся домой, к близнецу, который дожидался его. Ибо теперь он познал себя: «Не один, а двое». В большом мире он поставил свою жизнь на кон и проиграл ее, а теперь отступит восвояси, вернется к брату. Отступая, мужчина отбрасывает гордость: покрыт позором, разведен, разорен, с искрой безумия в поблекших голубых глазах. Обрюзгшие щеки в темном серебре щетины, нервный тик правой руки, которая в федеральном суде поднималась, чтобы поклясться, что Эдгар Уолдмен будет говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды — «Да, клянусь», — и в мгновение ока для него все кончилось, и к горлу подступил комок с привкусом желчи. И все равно — изумление. Не верится. Лицо — сплошная эрозия, комок глины, изборожденный ручьями и ветрами. И этот блеск безумия в глазах. Я?

Отступление, возвращение в дом детства, которого чурался годами. Покинутый, искалеченный младший брат, живущий один с тех пор, как не стало матери, уже много лет. В молодости он всегда считал, что время — течение, которое мчит его вперед, в будущее, а теперь понял: время — прилив, неумолимый, непреклонный, неудержимый: вода доходит уже до щиколоток, уже до колен, уже до бедер, до паха, до пояса, до подбородка, и все еще прибывает и прибывает, темная вода полной непостижимости, тащит нас не в будущее, но в бесконечность, которая есть забвение. Вернуться в пригород, где ты родился, в дом, которого чурался десятки лет, увидеть со стесненным сердцем, как все переменилось: многие особняки превращены в многоквартирные дома или офисы, почти все платаны вдоль улицы стоят с обрубленными кронами, если вообще уцелели. И вот он, старый дом Уолдменов, когда-то гордость их матери, когда-то величаво-белый, а теперь посеревший от дождей, с перекошенными ставнями, прогнившей крышей и буйными джунглями вместо газона, замусоренными, точно люди здесь давно не живут. Эдгар не смог связаться с Эдвардом по телефону: в телефонной книге Эдвард Уолдмен не значился, и сердце заколотилось в груди, волной подступило отчаяние: «Поздно, он умер». Робко постучаться в дверь парадного входа, прислушаться, не реагируют ли внутри, снова постучаться, погромче, расшибая костяшки, и наконец изнутри слабое блеяние: кто там. «Это я». Медленно, точно через силу, дверь растворилась. И в проеме, в инвалидной коляске, как Эдгар и воображал, но не такой одряхлевший, как воображал Эдгар, — его брат Эдвард, которого он не видел больше двадцати лет: ссохшийся человек неопределенного возраста с узким, бледным, изможденным, но без единой морщины лицом, лицом мальчишки, волосы, как и у Эдгара, подернуты проседью, одно костлявое плечо выше другого. Блекло-голубые глаза прослезились, он смахнул слезы обеими руками, ребрами ладоней, и скрипуче, точно давно не разговаривал, произнес: «Эдди. Входи».

...Когда именно это случилось, так и не удалось установить достоверно, тела, промерзшие и мумифицированные, обнаружили на кожаном диване, на котором была разостлана постель. Он стоял в одном футе от камина с горой золы в комнате на нижнем этаже старого обитого тесом коттеджа в колониальном стиле, в комнате, забитой мебелью и, видимо, многолетними наслоениями мусора, которые, однако, могли быть и художественными принадлежностями или даже произведениями самого художника, эксцентричного творца, известного под псевдонимом Э. У.; престарелые братья Уолдмен, напялив на себя по несколько свитеров и курток, вероятно, заснули у камина в доме, где не было других отопительных приборов; вероятно, ночью огонь погас, и братья умерли во сне в период затяжного январского похолодания: брат, в котором опознали Эдгара Уолдмена, восьмидесяти семи лет, обнимал своего брата Эдварда Уолдмена, также восьмидесяти семи лет, сзади, заботливо прижавшись своим телом к искалеченному телу брата, ласково приникнув лбом к его затылку, две фигуры слились воедино, точно аморфный сгусток органического вещества, обратившийся в камень.

Copyright © 2010 by Joyce Carol Oates

Комментировать Всего 10 комментариев

Чудесно!

Версия "Уильям Уилсона" другого великого  Эдгара -- Эдгара По, версия эпохи Интернета.

И отчасти перевёртыш "Портрета Дориана Грея". Чем больше грешит оригинал, тем  талантливее, успешнее и моложе копия, тень. И соединяет их снова только смерть.

Подростком я тайно читал "Сад радостей земных" Оутс, когда мама, которая читала тогда этот роман, была на работе. Я думал автор старше, а оказывается, она на три года младше мамы. Мама умерла два месяца назад.

Оутс жива и радует.

Эту реплику поддерживают: Сергей Николаевич

Оутс - это воспоминание из 70-х. Худенькая интеллектуалка в огромных очках в старомодной роговой оправе. Я видел ее пару раз. Первое впечатление: испуганная птичка. Тоненький голос, невесомое рукопожатие. Облик вечной студенки. Пишет до сих пор. И пишет замечательно. Роман за романом. Статьи, рассказы, эссе. Даже не представляла, что ее хорошо знают в России. Я тоже во всю козырял романом "Сад радостей земных", который читал в детстве. Но для нее это какая-то очень прошлая жизнь, оставшаяся там в 70-х годах. Гораздо больше ее удивило, что я помню ее юношеский рассказ "You" про маму-кинозвезду и ее несчастную дочь. Оказалась, что тема семейных уз и связей ее особенно волнует. Собственно "Окаменелости" тоже об этом. Об этой кровной неразрывности, о трагическом двойничестве судеб, о безнадежной закольцованности всех семейных саг и сюжетов.                    

Рассказ, по-моему, отличный. Правда, если попадается история про близнецов, всегда вспоминаю «Толстую тетрадь» Аготы Кристоф (она, кстати, почти ровесница Оутс) -  предельно жесткая вещь, но, если кто-то не читал, всячески рекомендую.  Оторваться невозможно, несмотря ни на что (а на многие вещи «смотреть» там действительно тяжело).

Прекрасный и сложный рассказ. Вернулись в ту форму, с которой начали - единое целое. Рано или поздно суть человеческая все равно выкристаллизовывается. Просто не всякий способен дождаться, а, дождавшись, увидеть.

Про аналогию с Уайльдом не совсем согласна - мне в Портрете видится больше эстетическое изменение, фиксация внешнего. А здесь - смысловое, внутреннее различие. И братья все-таки не тень с оригиналом, а как дополнения, скорее, друг друга. Как первоначально были задуманы как единое целое - так жизнь и прожили, в совокупности - дополняя и исправляя.

Я не спорю. Только тень тоже дополняет. Уж очень они разные.

Думаю, скорее, подчеркивает грани и степени действительности.

Очень тонкое понимание Оутс. Я рад, что Вам понравился рассказ. Любая пара - это всегда компенсация, всегда попытка абсолюта, мечта о гармонии. Близнецы - и есть идеальная пара дополняющих друг друга начал. И это завершенность всех противоречий и несходств, которые разрешает, завершает и примиряет смерть. И первая ассоциация у меня тоже не с Уайльдом, а с помпейскими слепками. Застывшее страдание. Жизнь, ставшая камнем. Отсюда и название рассказа, и сама тягучая, вязкая, обжигающая, как вулканическая лава, проза Оутс.

Второй пример идеальной пары - мужчина и женщина. В абсолюте, конечно, не в подходе, когда все горшки, расставлены по полкам и в отношении кубышки вопросов нет. В нынешнем быстром мире - роскошь, ценность, не менее помпейского слепка. Окаменелость, в каком-то смысле.

Сто лет не читал Оутс. Даже как-то не задумывался, жива ли она. Здорово, что не только жива, но и работает! Хороший рассказ, в котором есть то, что я вообще очень ценю в прозе. Это когда ненадолго, хоть на секунду, проступает какой-то тайный узор судьбы, мировая гаромония не в смысле "как все клёво", а в смысле тончайшей и ритмически организованной связи всего со всем, связи и страшной, и грустной, и красивой; всякой. Спасибо!

А еще интересно было бы весь этот сборник прочесть; никто, часом, не планирует выпустить на русском? У нас ведь как минимум один из составителей - Гейман - весьма популярен.

Там еще и Чак Паланик)) Одним словом - отличная компания. Но, права на русское издание сборника, насколько я знаю, никто пока не выкупил. А жаль.