Вечер превращается
в ночь

Специально для «Сноба» лауреат премии «Дебют» Алиса Ганиева написала рассказ о кавказских селах, живущих в режиме контртеррористической операции

+T -
Поделиться:

Фото: Thomas Dworzak/Magnum/Agency.Photographer.ru
Фото: Thomas Dworzak/Magnum/Agency.Photographer.ru

— Анвар, штопор неси! — весело крикнул Юсуп, взмахивая рукой.

Анвар побежал на кухню и сразу очутился в облаке просеянной муки. Зумруд стояла у стола, перебрасывая сито из одной ладони в другую, и восклицала:

— Ну ты представляешь, Гуля? Со студенческих лет ее знаю, двадцать лет, даже больше, и вся она была такая ироничная, такая, ты знаешь, острая на язык. Муж у нее лет десять назад в религию впал, поэтому она с ним развелась, свою жизнь менять не стала. И тут встречаю ее, а она мне говорит, мол, я, говорит, в хадж ездила. Я так удивилась, не верила долго. С кем, спрашиваю. Да с мужем, говорит, с бывшим.  

— Ама-а-ан! — протянула полная Гуля, присаживаясь на стул в своей переливчатой кофте.

— Теперь молится, уразу держит. Я еще ей шутя посоветовала, мол, выходи теперь за него снова, раз вы так спелись. У него вообще-то уже новая жена и дети, но она может на этот раз и второй женой побыть.

— Вай, живет у нас напротив одна такая вторая жена, — махнула рукой Гуля. — Или, вернее, четвертая. Русская, ислам приняла, ходит закрытая. Муж на цементно-бетонном кем-то из главных работает. Приезжает к ней по пятницам с охраной. Представляешь? Идешь утром выносить мусор или в магазин, только дверь приоткроешь, а там на лестнице уже какой-то амбал стоит, дежурит, дергается на любой скрип. Потом этот, муж то есть, появляется. Только я его ни разу живьем не видела. Но и так понятно, когда он приходит. Она же к его приезду весь подъезд вылизывает...  

— Анвар, штопор не в том ящике,— прервала ее Зумруд, мешая тесто. — Да, Гуля, я, честно говоря, не люблю закрытых.

— Слушай, так боюсь я, что моя Патя закроется, — заныла Гуля, разглаживая блестящую юбку и понижая голос. — К ней ведь один наш дальний родственник сватался, очень подозрительный. Без конца указания давал ей, как себя вести. Патя еще уразу держала, потом в один день домой приходит, когда дождь шел, и плачет. Мне, говорит, вода в уши попала, теперь пост нарушился. Я такая злая стала. Не держи, говорю, уразу. Попробуй, говорю, увижу тебя в хиджабе!  

— И откуда у них такая мода берется? — пожала плечами Гуля.

Анвар схватил штопор и побежал в гостиную. Там чему-то громко смеялись.

— Как говорится, приснилось аварцу, что его побили, на следующий день лег спать с толпой, — говорил очкастый Керим, пододвигая носатому Юсупу большой бокал.

Разлили кизлярский кагор и стали чокаться. Высокий Юсуп, лысый Керим, коренастый Мага, худощавый Анвар…

— А ты совсем не пьешь, Дибир? — спросил Юсуп у насупленного человека с забинтованным пальцем, до этого почти не встревавшего в разговор.

Тот покачал головой:

— Харам[1].

— Напиваться харам, я согласен, а кагор — это песня. Посмотри, какой тут букет, какой вкус. Лечебный напиток! Мне мама в детские годы бузу давала понемножку для сердца.

Дибир, может, и хотел возразить, но по своему обыкновению промолчал, уставившись на тумбу со стоящим на ней металлическим козлом.

— Помню, — начал Керим, чавкая и поправляя съезжающие на нос очки, — как мы на виноградники ходили работать в советские времена. Поработаем, потом ведро перевернем, бьем, как в барабан, лезгинку танцуем. С нами еще Усман учился, потом его выгнали. Он больше всех выпивал и сразу давай рубль просить.

— Какой Усман?

— Как какой? — переспросил Керим, орудуя вилкой. — Тот самый, который теперь святым стал, шейх Усман. Его выгнали, он сварщиком работал долго, потом вроде шапки какие-то продавал. А теперь к нему кое-кто за баракатом[2] ходит.

— Вах! — удивился Юсуп.

— «Вах», — сказал Ленин, и все подумали, что он аварец, — вставил Керим.

Дибир поднял четырехугольное лицо и заелозил на стуле.

— Ты разве атеист, Керим? — спросил он, кашлянув.

Керим бросил вилку и задрал обе руки вверх:

— Все-все, я шейха не трогаю! Я ему рубль давал.

Анвар засмеялся.

— Знаешь, брат, в тебе такой же иблис[3] сидит, как в заблудших из леса. Вы живете под вечным васвасом[4]. А какой пример ты им подаешь, — сурово процедил Дибир, кивая на Анвара и Магу.

— Какой пример подаю? — всплеснул руками Керим. — Работаю, пока вы молитесь.

— Зумруд! — закричал Юсуп, издалека почуяв надвигавшуюся ссору. — Неси чуду!

На кухне послышался шум. Дибир внимательно посмотрел на Керима, как ни в чем не бывало продолжавшего уплетать баклажаны, и, прошептав «бисмиля», тоже принялся накладывать себе овощи. Вошли женщины с двумя дымящимися блюдами.

— Выйдем, покачаемся, — тихо буркнул Мага Анвару на ухо, подергивая плечами.

— Возвращайтесь, пока не остыло, — попросила Зумруд, увидев их уже в дверях.

В маленьком внутреннем дворике совсем смерклось. Не слышно было за воротами ни криков уличной ребятни, ни привычной музыки, ни хлопков вечерних рукопожатий.

— Как-то тихо сегодня, — заметил Анвар, подскакивая к турнику и подтягиваясь на длинных руках.

— А «склепку» можешь сделать? — спросил Мага.

— Да, смотри, я сделаю «склепку», а потом «солнце» вперед и назад, — запальчиво отозвался Анвар и стал раскачивать ногами из стороны в сторону, готовясь выполнить упражнения.

Мага наблюдал за его кувырканьем, посмеиваясь.

— Э, беспонтово делаешь, дай я.

— Я еще не закончил, — отозвался Анвар, вися на одной руке.

— Слушай, по-братски кулак покажи! — воскликнул Мага.

— Ну, — послушался Анвар, сжимая кулак свободной руки.

— Вот так очко свое ужми, ле! — захохотал Мага, сгоняя Анвара с турника.

Потом спросил:

— А этот Дибир кто такой?

— Знакомый наш.

— Суфий, да? Эти суфии только и знают, что свою чIанду Пророку приписывать, — сказал Мага и, быстро подтянувшись несколько раз, спрыгнул на землю. — Башир, же есть, с нашей селухи, он меня к камню водил одному. Это аждаха[5], говорит.

— Какой аждаха?

— Вот такой! Устаз один народу сказки рассказывает. Жил, говорит, у нас один чабан, который чужих овец пас, а этот аждаха стал баранов у него воровать. Один раз своровал, второй раз своровал. И этот чабан, же есть, мышеваться тоже не стал. Э, говорит, возвращай баранов, а то люди на меня думают. Аждаха буксовать стал и ни в какую, бывает же. И раз, чабан взял стрелу и пустил в аждаху, и стрела ему в тело вошла и с другой стороны вышла. А потом чабан взял, попросил Аллаха, чтобы аждаха в камень превратился. 

— И чего? Этот камень и есть аждаха? Похож хоть? — спросил Анвар, снова прыгая на турник и свешиваясь оттуда вниз головой.

— Там в нем дырка насквозь, короче. А так не похож ни разу. Башир верит, говорит, эта дырка как раз от стрелы, а голова, говорит, сама отвалилась потом.

— Что он, в горах камней что ли не видел? — засмеялся Анвар, продолжая висеть вниз головой.

— Там камней мало, место такое. Я Баширу сказал, же есть, бида[6] это, говорю. А он стал меня вахом обзывать. У этих суфиев все, кто им не верит, — вахи!

В доме послышались звуки настраиваемого пандура. Мага вынул телефон и присел на корточки:

— Сейчас марчелле позвоню одной.

Анвар запрокинул свое слегка угреватое лицо к небу. Молодой месяц слабо светил там, в неподвижности, едва вылавливая из тьмы недостроенную мансарду, торчащий из стены холостой фонарь и бельевые веревки. Вдруг чуть выше веревок испуганно метнулась летучая мышь. Анвар завертелся, тщетно силясь увидеть, куда она полетела. Меж тем как звуки пандура в доме окрепли в протяжную народную мелодию, как-то необъяснимо сочетавшуюся с этим вечером. «Вот интересно, — подумал Анвар. — Я вижу эту связь, а тот, кто играет или ест сейчас в комнате, не видит».

— Але, че ты, как ты? — склабясь, загудел Мага в трубку. — Почему нельзя? Нормально разговаривай, е!.. Давай да, подружек позови каких-нибудь и выскакивай… А че стало?.. Я про тебя все знаю, ты монашку не строй из себя… А че ты говоришь, я наезжаю — не наезжаю… Вот такая ты. Меня тоже не пригласила… А умняки не надо здесь кидать!..

Анвар зашел в дом. Юсуп, возвышаясь над столом, пел одну из народных песен, перебирая две нейлоновые струны пандура. Пение его сопровождалось ужимками и восклицаниями Керима «Ай!», «Уй!», «Мужчина!» и тому подобное. Раскрасневшаяся Гуля откинулась на диван, Дибир задумчиво смотрел на свой забинтованный палец. Зумруд беззвучно прищелкивала тонкими пальцами с осыпающейся мучной пыльцой, прикрыв глаза и поддаваясь течению напева.

Она видела себя маленькой, в старом доме своей прабабушки, древней старухи, одетой в свободное туникообразное платье, слегка заправленное по бокам в широкие штаны. Под ее ниспадающим вдоль спины каждодневным чохто прятался плоский обритый затылок, избавленный под старость от многолетней ноши кос. Каждый день она уходила в горы на свой бедный скалистый участок и возвращалась, сгибаясь под стогом сена, с перепачканными землей полевыми орудиями.

Фото: Thomas Dworzak/Magnum/Agency.Photographer.ru
Фото: Thomas Dworzak/Magnum/Agency.Photographer.ru

Когда в селе играли свадьбы, прабабушка сидела с другими старухами на одной из плоских крыш с Зумруд на руках, разглядывая танцоров и слушая шутки виночерпия. Черные наряды делали старух похожими на монашек, но в них не было ни капли смирения. Они нюхали или даже курили табак, читали друг другу импровизированные эпиграммы, а вечерами ходили по гостям, закидывая внуков на спину, как стога сена или кувшины с водой.

Зумруд на мгновение вспомнила соседский дом с большой верандой, покрытой ворсовым ковром. Там большая громкоголосая старуха покачивала самодельную деревянную люльку со связанным по рукам и ногам младенцем. Зумруд вспомнила, как щупала тогда детский матрасик с проделанной в положенном месте дырочкой. В нем хрустели пахучие травы, а в изголовье таился запрятанный нож…  

Песня иссякла, и все захлопали.

— О чем это, Юсуп? — спросила Гуля, не знавшая аварского языка.

— О взятии Ахульго. О штурме главной твердыни имама Шамиля. Это я тебе примерно перевожу… Значит, много недель отражали мюриды атаки русских на неприступных скалах Ахульго, но врагов и вражеских пушек было слишком много…. И тогда горянки надевали черкески и сражались наравне с мужчинами, матери убивали своих детей и сами прыгали в пропасть, чтобы не достаться русским, дети с камнями кидались на врага, но крепость была взята, вот... Храбрый Шамиль все равно не попался в руки кяфирам, хоть и отдал в заложники любимого сына. Примерно так.

— Тогда иман[7] был у людей, не то что сейчас, — заметил Дибир.

— А мне так нравились наши старые певцы! — сказала Зумруд, убирая выбившиеся пряди за уши. — Сейчас, посмотрите, одна попса, мелодии все краденые.

— А мне Лилиана нравится, — возразила Гуля.

Зумруд махнула рукой:

— Ой, я в них не разбираюсь. Лилианы-Марианны… Раньше ведь настоящими голосами пели, слова тоже сами сочиняли. Теперь этого не понять.

— Ты вечно недовольная бываешь, Зумруд! — протянула Гуля, улыбаясь. — Как ты с ней живешь, Юсуп?

Юсуп засмеялся.

— Да, ее дома не запрешь.

— Запирать не надо, — сказал Дибир, — женщина сама должна понимать, что Аллах не дал ей такой обязанности — обеспечивать семью, значит, пускай занимается домашними делами.

— Ты, Дибир, проповедь своей жене читай, — полушутя-полусерьезно обозлилась Зумруд, — а мне и так наши проповедники надоели. Идешь по улице — листовки суют, сядешь в маршрутку — газеты суют.

— Какие газеты?

— Ваши, исламские, — оживился Керим. — Мне тоже надоели эти разносчики, честно говоря. Еще не отстают, главное. Сидим мы тут как-то в одном клубе, музыку нормальную слушаем. Вдруг является. Весь в белом, тюбетейка зеленая, пачка газет наперевес. Рустам ему нормально объяснил, что нам мешать не надо. Ушел вроде. Часу не прошло, снова возвращается. Наверное, забыл, что уже заходил.

— А ты бы взял у него газету и почитал! Тебе полезно было бы, — ответил Дибир.

Керим хихикнул.

— Мне полезно зарядку делать, давно, кстати, не делал, а время намаза мне знать не надо. Это для меня халам-балам какой-то. Бамбарбия, как говорится, киргуду.

— Ты все шутишь, а в Судный день шутить не захочется, — возразил на это Дибир. — Ты же ученым себя считаешь, а явные науки изучать недостаточно, надо сокровенную науку изучить.

Зумруд подошла к окну и распахнула его настежь. Огни в частных домах соседей почему-то не горели. Было странно тихо для этого часа. Потом где-то залаяли собаки. В комнате тем временем оживились. Зумруд оглянулась и увидела в дверях входящего Абдул-Малика в милицейской форме и с ним — неизвестного усатого человека лет сорока. За ними, в прихожей, маячил Мага.

— А-а-ассаламу алайкум! — обрадованно затянул Юсуп, вставая навстречу гостям. Начались обоюдные приветствия.

* * *

Керим поднял бокал.

— Ну что, как говорится, выпьем за Родину, выпьем за Сталина! Сахлъи[8].

Послышались восклицания «Сахлъи!» и звон бокалов.

— Ну как у вас там, на боевом фронте? — спросил Керим, глядя, как Абдул-Малик накладывает себе подогретые Зумруд чуду.

Абдул-Малик застыл на секунду, потом ответил тихо:

— Пусть Аллах покарает тех, чьи руки в крови.

— Валлах, пускай, — жалобно повторила за ним Гуля.

— Они думают, они святые, а мы, муртады[9], грязные. Ничего подобного. Кто, как шакал, исподтишка убивает? Только они так убивают. Мажид «девятку» останавливал, оттуда огонь открыли, убили его. Джамала из дома по имени вызвали и в упор расстреляли. Курбанову в машину бомбу подложили. Салаха Ахмедова собственный сын помог убить!.. А рядовых сколько? Я сейчас из Губдена, мы им там шайтан-базар сделали…

— Мне знакомый оттуда сегодня звонил, — вмешался Керим, — говорит, ничего вы им особенного не сделали. Только шуму много, как всегда. Пока дом штурмовали, целая толпа стояла, наблюдала, а в толпе — местные ваххабиты. Все сельчане знали, что вот стоят ваххабиты. Потом после операции они там на развалинах сидели, обсуждали, как и что.

— Ты че хочешь сказать? — угрожающе спросил Абдул-Малик.

— Я хочу сказать, что вы тоже знали, кто эти ребята, и сами же не взяли их. Потом еще чему-то удивляетесь.  

— Приказа не было, мы без приказа никого не берем. Мы сами ничего не можем. Нужно бригады из Москвы дожидаться… — ответил Абдул-Малик.

— Кружишь… — сказал Мага, но его никто не расслышал.

— Дайте человеку поесть, — попросила Зумруд. — А я пока тоже хочу тост поднять. За то, что у нас с Гулей пока еще есть возможность вот так сидеть и тосты говорить.

Все смущенно заусмехались.

Сквозь звон бокалов как будто звякнуло что-то еще. Сонный Анвар поднял голову и увидел мелко-мелко дрожащую люстру. Через мгновение дрожь прекратилась. Керим тоже посмотрел на люстру и почему-то вспомнил большое махачкалинское землетрясение. Тогда, в детстве, происходящее казалась романтическим приключением. Ему нравилось ночевать в палатке, пережидая бедствие то в пересудах с Рашидом и Толиком, то в возбужденной беготне по городу в одних лишь просторных мальчишеских трусах.

Потом, в студенчестве, Толик увлекся камнями, и как-то осенью Керим повез его в горы, где над родным селом нависал большой известняково-доломитовый гребень. Толик отправлялся к гребню верхом на осле, с провожатым мальчиком, вызывая шутливые толки на годекане, где сельчане дни напролет грелись под старыми бурками. Когда Толик набрал в густом низкорослом лесу два мешка грибов и вывесил их сушиться у Керима на веранде, люди специально приходили посмотреть на эту странность. Сами они не собирали и не ели грибов, боясь отравиться.

— Я тут по делу, Юсуп — сказал Абдул-Малик, вытирая губы салфеткой. — Вот Нурик, мой племянник родной, тоже…

Он кивнул на усатого молчаливого человека, и Юсуп подсел к ним поближе.

— Секретности тоже особо нет, — начал Абдул-Малик вполголоса, играя кистями рук и опуская глаза. — О Кизилюрте речь. Там выборы в облсобрание, а Нурика не регистрируют. То одно, то другое их не устраивает. У нас все документы есть. Вчера Нурик ходил в избирком со своим джамаатом. Их охрана туда не пустила. Все равно два человека внутрь пробились, но у них в момент бумаги вырвали, назад вытолкали... Кошмар, слушай. Наши тоже не стерпели, и такая заваруха тама стала. Драка, пистолеты… Моему двоюродному брату в плечо попали, другой в реанимации лежит. После этого молодежь решила дома жечь, старшие еле остановили. Сам подумай, наш тухум[10] такое неуважение не оставит!

— Вах, а глава администрации где был?

— Его охрана и делала этот беспредел.

— Почему?

— Да злой он на меня, его племянника сгоревшего в машине нашли, с гранатами, а он говорит, это в нашем отделе подстроили, а гранаты подкинули.

Абдул-Малик оглянулся на остальных. Женщины куда-то исчезли, а Керим, Дибир, Анвар и Мага о чем-то тихо спорили в углу, тыкая пальцами в стоящего там на тумбе металлического козла.

— Его племянник из лесных, что ли? — спросил Юсуп.

— Отвечаю, был из лесных, мы его давно искали. Бизнесменам флешки подбрасывал, ну, ты знаешь. Типа, если денег на джихад не дадите, убьем. И короче, после того как мы его племянника обнаружили, такой шум поднял он! Митинги, хай-хуй, «Матери Дагестана»! Теперь вот Нурику жить не дает.

Нурик только кивал, не говоря ни слова.

— А я при чем? — спросил Юсуп.

— Времени до конца регистрации кандидатов мало осталось, нам надо успеть. Ты же в городском отделе людей знаешь. Надави да на них, Юсуп, по-братски. От души спасибо скажу.

— Да к кому мне идти? Где Кизилюрт? Где горотдел? — развел руками Юсуп.

— От души, говорю, магарыч сделаю. Сходи к Магомедову, скажи, так и так, вмешаться надо.

Повисла пауза. Юсуп о чем-то тяжело размышлял, стуча пальцами по острому колену. Абдул-Малик ждал, машинально вытирая лицо салфеткой, Нурик все так же молчал.

Фото: Thomas Dworzak/Magnum/Agency.Photographer.ru
Фото: Thomas Dworzak/Magnum/Agency.Photographer.ru

— Вот похожих козлов мы на той горе находили, только маленьких, — слышался тихий голос Дибира в углу. — Несколько штук металлоискателем нашли и хорошо продали. Пять тысяч, что ли, лет им было.

— Так зачем продавали? — наседал неуемный Керим. — В музей почему не отнесли?

— В музее тоже можно было продать, директору. Но он меньше давал, а мы прямого поставщика нашли. В музей за копейки сдашь, а потом они там сами кому надо за большие деньги продадут, — объяснял Дибир. — Вот жены моей брат нашел ружье старое с медными пулями, отнес в хранилище бесплатно, а потом музейный директор на это ружье себе машину купил. Так что ты, брат, сабур делай, а то нервы тратишь…

Юсуп меж тем взял вторую бутылку кагора и разлил вино по бокалам.

— Я к Магомедову подойду, конечно, но не обещаю.

— Почему не обещаешь?

— Связи у меня не те, Абдул-Малик, — ответил Юсуп, пододвигая ему бокал. — Ты к другому лучше обратись. А вообще по закону надо действовать. Ранили твоих родственников, значит, виновных судить надо.

— Не-е-ет, — закачал головой Абдул-Малик, отодвигая от себя бокал, — я за тебя пить не буду, пока слово не дашь. Я же тоже могу по закону действовать. Вот твой племянник где на той неделе был?

— Какой?

— Да вон стоит, — кивнул Абдул-Малик на Магу, повышая голос, — его из Кяхулая парень обидел, а он в ответ друзей на семи легковушках и трех мотоциклах из Альбурикента привел. Стали того парня избивать. Бах-бух, к тому тоже из Кяхулая целая толпа прибежала. Стрельба, туда-сюда. Одному нашему лейтенанту, который разнимал, тоже пуля в колено попала.

— Это не Мага же сделал, у него оружия нет.

— А ты откуда знаешь, Юсуп? Он драку начал, а потом сбежал.

Мага услышал разговор и застыл в нерешительности.

— Что за хабары про тебя, Мага? — спросил Юсуп.

— Да не трогал я никого. Нет-нет, с пацанами рихтуемся, но двадцать человек на одного не ходим! Я же не очкошник!

— Я с твоим отцом поговорю, Мага, — сказал Юсуп угрожающе.

— Там уже все в порядке, маслиат[11] сделали, но все равно неприятно, — проговорил Абдул-Малик, вставая со стула.

— Сядь, давай выпьем еще, — остановил его Юсуп.

— Не могу, у нас с Нуриком вечер тяжелый, — отозвался Абдул-Малик.

Нурик разгладил усы и молча поднялся вслед за дядей. Распрощались, пожимая друг другу руки. Появилась Зумруд с заварным чайником, но Абдул-Малик с Нуриком уже выходили во двор. Юсуп вышел с ними.

— Ну че, была драка? — спросил Анвар у Маги.

— Балабол пузатый, вот он кто, — раздраженно откликнулся Мага. — Это вообще не я начал, меня Запир позвал, когда там уже бакланились.

Дибир и Керим все еще стояли у козла.

— Ну что вы все расстроенные? — спросила Гуля, являясь в комнату в своей сверкающей кофте.

— Садитесь пить чай, — пригласила Зумруд.

Хлопнула дверь, и вернулся Юсуп.

— Хотел их за ворота проводить, они не пустили. Темно там как-то, надо лампочку вкрутить…

Как будто в ответ на его слова люстра вдруг погасла, мигнула несколько раз и вновь засияла.

— Контакт, наверное, — сказал Керим, блеснув очками.

Дибир глядел на окно, в котором отражалось его четырехугольное лицо, и что-то шептал себе под нос.

* * *

Зумруд цедила крепкий чай из раскаленного стеклянного стакана, с сахаром вприкуску. Остальные — из позолоченных чашек. Дибиру вспомнилось, что похожие чашки он видел в Мекке, когда ездил в хадж в первый раз. Была толкотня у Хаджра Асвада. Дибиру очень хотелось подобраться поближе и поцеловать черный камень, но в страшной сутолоке ему сломали ребро. А когда ездил во второй раз, то поехал за напутствием к старцу Саиду Чиркейскому, который учил его и других паломников вести себя в Мекке. А потом все вместе читали дуа[12] и на прощанье целовали старцу руку…

Анвар нашел пульт и включил телевизор. Показывали местное ток-шоу.

— Халид, двести изобретений — это много или мало для республики? — спрашивала у полного круглолицего гостя представительная ведущая в тафтовой юбке.

— Пока ни одно из этих изобретений в Дагестане не действует, значит, мало пока. Но я думаю, все впереди, — отвечал круглолицый гость, то и дело сглатывая слюну и тяжело дыша. — Вот я изобрел почтофон, аппарат, через который можно отправить письмо в любой конец мира. Отправляешь письмо, и через минуту аппарат выдает его адресату в запечатанном виде, в конверте, с адресом. Себестоимость — три-четыре рубля всего, представляете? У нас же в обычном почтовом отделении конверт один пятнадцать рублей стоит, а тут! Патенты российские, все это у нас есть.

— Замечательно. Ну а что вы скажете, Халид, о своей теории гравитации? — улыбаясь, спросила ведущая.

Публика в студии скучала. Какой-то человек в дорогом пиджаке тыкал в свой мобильный стилусом, широко расставив ноги. Женщина средних лет внимательно разглядывала свои туфли с большими приклеенными бантами. Гость снова сглотнул слюну и заговорил:

— Вот Ньютон считал, что сила тяжести зависит от массы, что космос заполнен эфиром. Эйнштейн говорил, что кривизна пространства характеризует гравитацию. Я не согласен с этими утверждениями. Я не считаю, что в космосе пустота. Силу тяжести так называемую порождает борьба двух материй, я не буду подробно об этом сейчас говорить. И вот что интересно, мой сын находит подтверждение моей теории в Коране. Я сомневался в божественной природе Корана, но, увидев эту суру, был просто ошарашен. Радости не было предела! И вот в священный месяц Рамазан мы с сыном стали работать над этой гипотезой, разбирали аяты. И мы доказали, что в космическом пространстве не пустота, а первородное поле, которое давит на тело, возмущается и хочет вернуться в спокойное состояние. Поэтому притяжение, поэтому инерция, поэтому нет торможения в этом мире! Вышла книга, но никто нас не опроверг. Никто! Потом мы нашли в Коране все основы мироздания: протоны, нейтроны, строение электрона….  

— Вы опровергли Эйнштейна, но почему ваше открытие остается на задворках? — спросила ведущая.

— Мне говорят, мол, это всего лишь гипотеза, доказательств нет, а я им отвечаю, что доказательство уже есть в Коране. Я не их кадровый ученый, бывает же, мне рекламу делать не хотят. Мне Всевышний сначала дал за год сто изобретений сделать, а потом дал вдохновение для книги, чтобы никто не говорил, что я выскочка!

— Спасибо, Халид Гамидович, мы надеемся, что ваше открытие научного потенциала Корана, как вы назвали свою книгу, будет признано в мировом сообществе. Ну а мы прощаемся с вами, дорогие телезрители, — улыбаясь, говорила ведущая.

В студии зааплодировали, пошла саксофонная музыка и титры. Дибир одобрительно хмыкнул: «Какой красавчик!»

— Капитальный красавчик! — заявил Мага.

Керим сокрушенно покачал головой:

— Что вы их слушаете?

— Ты что, Эйнштейна больше любишь, чем слово Аллаха? — не то шутя, не то серьезно спросил Анвар у Керима.

— Я люблю хинкал с мясом, — ответил Керим.

На экране показалась заставка следующей передачи. В телестудии за столом сидели два человека в тюбетейках, один покрупнее и старше, а другой помоложе. Оба сразу начали с мусульманских приветствий. Анвар убавил звук. В это время Зумруд спросила у Юсупа:

— А Нурик, который приходил, — это что, Абдул-Малика племянник?

— Да, — ответил Юсуп, думая о чем-то своем.

— А чей он сын? Лейлы что ли?

— Наверное.

Юсуп размышлял о том, что Абдул-Малик ему может пригодиться в трудоустройстве Анвара. Он, конечно, уже наводил справки в разных ведомствах, и всюду ему называли разные суммы. Зубаир за место в прокуратуре просил 300 тысяч, но с Зубаиром можно было договориться по-свойски. К тому же мансарда нуждалась в достройке. Лучше было бы, конечно, позвонить самому Халилбеку, но Халилбек теперь высоко летает, его так просто от дел не оторвешь…   

— Алжана из Хасавюрта спрашивает, — говорил экранный мужчина помладше, держа в руках бумажный листочек, — можно ли совершать намаз с закрытыми глазами. Нет, Алжана, с закрытыми глазами намаз совершать нежелательно. Музалипат из Каспийска пишет: «Я несколько раз выходила замуж. Скажите, пожалуйста, с которым из мужей я буду в раю?» Отвечаю Музалипат. Если вы умрете, будучи замужем, то в раю вы будет с последним мужем. Если ваш последний муж умрет, а вы больше не выйдете замуж, то в раю вы тоже окажетесь с последним мужем. Если все ваши мужья дали вам развод, то в Судный день у вас будет право выбрать любого из них, и, согласно хадисам, вы выберете самого лучшего по характеру. Да поможет вам Всевышний Аллах. А теперь у нас звонок в студию. Алло, мы вас слушаем.

— Алло, меня Эльдар зовут, я из Бабаюрта, — раздался сбивчивый голос. — У меня такой вопрос. Мне на одежду попала моча ребенка, как мне ее очистить?

— Что вы посоветуете Эльдару? — обратился экранный мужчина к своему старшему коллеге, до сих пор молчавшему.

— Все зависит от того, чья это моча, — важно начал крупный в тюбетейке. — Если это мальчик младше двух лет и который пьет только молоко матери, то можно смыть одной водой. Если это моча девочки, то нужно мыть очень-очень тщательно…

Анвар не сдержался и выключил телевизор.

Некоторое время все молча пили чай. Керим разглядывал висевший на стене гобелен. Анвар хлюпал из блюдца. Мага чесал голову, усевшись на диване и подобрав ноги по-турецки.

— Нет, он не Лейлин сын, — вдруг сказала Зумруд, видимо, продолжая думать о Нурике. — У Лейлы одна дочка, она сейчас в Ростове учится, а сын совсем маленький, недавно суннат[13] сделали. Наверное, Нурик — этой, как ее, Жарадаткин сын.

— Жарадат сколько лет? — вмешался Керим. — Она ненамного меня старше, как у нее такой сын большой может быть? Их мать у меня учительницей в школе была, меня все время спрашивала: «Женишься на Жарадатке? Женишься на Жарадатке?»

Гуля рассмеялась.

— Какая учительница? Не Аминат Пахримановна?

— Да, умерла которая.

Фото: Thomas Dworzak/Magnum/Agency.Photographer.ru
Фото: Thomas Dworzak/Magnum/Agency.Photographer.ru

— Разве?

— Конечно,— подтвердила Зумруд. — Аминат Пахримановны мама из Гидатля была, из хорошего рода. Когда она работала в поле, туда забрался один заезжий всадник из предгорий. В общем, не чета гидатлинцам. Она ему понравилась, он, кажется, попытался ее украсть, схватил выше локтя. Она оскорбилась, вынула ножик, он у нее в чохто, в кармашке хранился…

— На голове что ли?

— Да, раньше, говорят, так носили. В общем, она этого урминца ранила ножом, и, если бы он погиб, то по адатам[14] ее могли изгнать из родного села. Но урминец выжил, вернулся к себе в предгорья, но дела так не оставил, отправил группу всадников, которая все-таки украла ее с того же поля. Лишилась она всех своих преимуществ, народила детей, стала плести местные циновки из болотной осоки. Как же они называются? Чибта, по-моему…

— Все ты напутала, Зумруд, — возразил Керим. — Все по-другому было.

— Этот Нурик, скорей всего, покойного Адика сын, — прервал их Юсуп, поднимая склоненную голову, — Адика, академика. У меня в той комнате его книги лежат…

— Адильхана что ли? — уточнил Дибир, задирая руку с забинтованным пальцем. — Не-е-ет, Адильхана сыновей я знаю, один, алхамдулиля[15], имам урминской мечети. Мы вместе на маджлис[16] в Буйнакск ездили. А второго, по-моему, Абдулла зовут, совсем молодой, в армии сейчас.

— А третьего сына нету? — спросил Мага.

— Ничего не слышал.

Снова повисла пауза. Пандур, забытый на диване, скатился на пол, глухо загудев утробой. Керим подобрал его, нагнувшись и показав свою лысину, и несколько раз провел волосатой рукой по струнам. А потом вдруг вскинул голову и, сверкая очками, сказал:

— Да нет у этого Абдул-Малика никакого племянника Нурика!

* * *

Никто ничего не успел ответить, когда на улице послышался грохот и кто-то закричал в мегафон:

— Внимание, ваш дом окружен! Все, кто есть в доме, выходите с поднятыми руками! Среди вас — члены незаконных вооруженных формирований! Мы даем вам три минуты! Три минуты! Выходите по одному!

Юсуп сидел без движения, как будто его заморозили. Зумруд прикрывала рот обеими руками. Дибир оглядывался на Магу. Мага, в два шага оказавшийся у окна, высовывался из-за занавески, пытаясь что-то различить во мраке. Гуля опрокинула чашку с чаем себе на блестящую юбку, и было слышно, как жидкость стекает на пол. Побледневший Керим механически теребил пандур.

В это время Анвар отвернулся к стенке и сунул руку за пазуху.

Электрический свет погас. В окно проник молодой месяц, и находившиеся в комнате почувствовали, как вечер превращается в ночь…

________________________________________________________________

[1] В шариате запретные действия (араб.).

[2] Благословение, благодать (араб.).

[3] Злой дух, демон (араб.).

[4] Болезненная подвластность человека злым силам (араб.).

[5] Злое чудище (тюрк.).

[6] Новшество с оттенком ереси (араб.).

[7] Убеждение в правильности исламских догматов (араб.).

[8] Восклицание при  чоканьи, что-то вроде «на здоровье» (авар.).

[9] Отступники (араб.).

[10] Род в Дагестане.

[11] Примирение (араб.).

[12] Молитва-просьба (араб.).

[13] Обрезание (араб.).

[14] Обычное право, по которому жили горские вольные общества (араб.).

[15] Хвала Аллаху (араб.).

[16] Религиозное собрание (араб.).

Комментировать Всего 35 комментариев

Алиса Ганиева — аварка, родом из Дагестана, живет в Москве, выпускница Литинститута, под псевдонимом Гулла Хирачев взяла премию «Дебют» за повесть «Салам тебе, Далгат!». Недавно в «Снобе» был опубликован ее рассказ «Шайтаны», продолжающий тему, начатую в повести. У Алисы притчевый, странный, немного искривленный язык, что создает одновременно зловещую и честную атмосферу внутри прозы. Читать интересно, поскольку Ганиева выворачивает наизнанку таинственный мир. Здесь мешаются древние правила и мутный сленг, мысли, страдания, чаяния девушек и парней, и обстоятельства, загоняющие людей назад в мир, для них совсем не таинственный, а единственно возможный и мучительный. Мир, где много насилия. Молодой герой повести (его пытаются сманить к себе боевики) в финале оборачивается на голос. Кто-то окликает его, и парень оборачивается с испугом, растерянностью и, кажется, маленькой надеждой… И становится понятно: если подошедший не пророк, не учитель со спасительным откровением, то значит, это очередная версия насилия. Значит, продолжается морок, непроглядное тянется облако, в котором бредут усталые люди, как в начале рассказа «Шайтаны». Жестокая быль Алисы Ганиевой вызвала неприятие у многих ее земляков. Но мужество этой реалистической откровенности нельзя не оценить. И еще. За вопросами, которыми ставит писательница, насколько я ощущаю, проглядывает ее готовность понять и простить самую лютую воинственность.

Сергей, спасибо за краткий анализ. Что касается прощения самой лютой воинственности, то тут всё не так просто. Понять её необходимо, но стоит ли прощать - зависит от обстоятельств.

Алиса, недавно услышал про "обряд прощения", будто бы распространенный на Кавказе и преодолевающий кровную месть: обидчик лежит сутки в гробу, потом оскорбленные подходят и каждый трогает нож и сердце обидчика. Его не просто прощают, но и признают братом, хоть бы он и совершил нечто ужасное. Такая традиция есть, а? Или это красивый вымысел?

По крайней мере такой обычай был еще в тридцатых годах. Мой прадед был убит собственным двоюродным братом, который явился потом к прабабушке и ее братьям в саване в образе жертвы, а она символически его простила (кажется, у нее в руках при этом был нож, и она могла совершить обратное, но такого уже никто не делал).

О, круто! Значит, я не совсем профан.))

Читать тяжело. Каждое слово несет в себе напряжение, и ждешь какого-то подвоха, взрыва, драки, крови, и напряжение нарастает с каждым словом, так  как удлиняется нитка бус, на которую нанизывают бисер. А еще ощущение какой-то беспросветности. Язык как стальной, слова как слитки из стали. Что-то в этом конечно есть. Читаешь и чувствуешь, как тебя затягивает в какой-то водоворот, из которого не выбраться как хождение вокруг мечети Аль-Харам. А итог всему смерть. Человек, задавленный традициями фанатизма и бесчисленными родственными связями, которые душат любое непослушание, проявление своеволия, а точнее тяги к свободе. Простой человеческой свободе. На мой взгляд, текст сильный. Очень емкий, мужской. Отсутствие метафор, четкий орнамент из слов позволяет увидеть скупой пейзаж  даже без фотографий. Я бы назвала эту прозу мужской, а не женской.

Эту реплику поддерживают: Сергей Алещенок, Надежда Рогожина

Спасибо, Млада. Я как раз добивалась такого вот эмоционального нагнетания и хорошо, если с рассказе это получилось.

Млада , я только чуть-чуть с Вами не соглашусь.(в остальном - +++) Я бы не стала уже делить прозу на мужскую и женскую Писала женщина, оставаясь женщиной, не вибирая сознательно мужской ракурс и тип мышления. Человеческая проза, талантливая проза..Всё..

Млада Стоянович Комментарий удален

Млада Стоянович Комментарий удален

Я не  делю, хотя проза Саган о любви существенно отличается от прозы Кундеры, и Кундера, на мой взгляд, знает женщину лучше, чем Саган. В данном случае, как мне кажется, уровень восприятия  и оценки Алисой событий, о которых она пишет -  мужской, потому  что мужественный. Другое отношение, уверена в большей степени и в силу реального участия в них. Вот я о чем) Это не репортаж журналисточки с охами и ахами. Это реальный взгляд на происходящее. Она в тексте не дает конкретных оценок,  происходящему, она дает его почувствовать именно тем, как она излагает.

Эту реплику поддерживают: Мария Цыплакова

Спасибо Сергей,что написали о реакции земляков Алисы.У меня сразу возник этот вопрос.

Реация, в общем-то, разная, но в большинстве своём люди воспринимают мою прозу как вынос сора из избы без предупреждения, как нарушение литературных (писать о малой родине лирически-восторженно, используя все традиционные штампы от гордых джигитов до горных орлов) и даже этических канонов.

Спасибо,Алиса.А какие люди считают это выносом сора?Менее образованные?

Нет, я не стала бы делить их по принципу образованности-необразованности. Есть и вполне интеллигентные люди (к примеру, работники местного телевидения), которые считают, что я своей вредной правдой усугубляю российскую кавказофобию. Масла в огонь подлили члены НБП, посчитавшие мою повесть обязательной к прочтению, ибо "врага надо знать в лицо". Однако моя задача вовсе не в очернении собственного народа, а в честном, почти безоценочном отображении тех безобразных процессов, которые превращают уникальную автохтонную и очень неоднородную дагестанскую культуру в инородный маргинальный сплав...

Но ведь есть и те "соплеменники", кто гордится талантливой писательницей?))

Эту реплику поддерживают: Млада Стоянович

Есть и такие.

Мне  трудно  понять  мир   и  жизнь,  описанные  здесь...  мир  вражды,  традиций,  какого-то  духовного  закабаления. Всегда   кажется,    что  время  там  остановилось.   И  такое  ощущение,  что  советская   эпоха  никак  не  отразилась   на   глубокой  религиозности   этих  народов   и  их  обычаях.   Спасибо  писательнице   за   желание  рассказать  о  своей  родине   и   людях,  которые   несмотря  ни  на   что   не  теряют  человечности.   Очень  понравилось  название,  которое   несёт  в  себе   символический  смысл. 

Спасибо за отзыв, Liliana, но хотелось бы отметить вот что. Духовное закабаление и религиозность, по моему мнению, появились там только сейчас, чуть ли не в последние четверть века. По природе своей кавказцы и дагестанцы в частности очень свободолюбивы и очень поверхностны в религии. И христианство, и мусульманство в Дагестане всегда испытывало огромное влияние местных культов (культа дома, к примеру) и не разворачивалось в полную силу. По мировосприятию европейский путь дагестанцам гораздо ближе азиатского. Там издавна существовали демократические вольные общества, а положение женщины было выше и лучше, чем в любой европейской стране. Трагедия заключается в том, что этот культурный и мировоззренческий пласт под влиянием глобализации, исламизации и прочих процессов безвозвратно утерян, а взамен хлынула мощная волна бескультурия и фанатизма. То, что я описываю - это не остановка времени, не окаменение, а наоборот, фатальное движение к катастрофе, пробуждение вулкана, спавшего тысячи лет.

"Трагедия заключается в том, что этот культурный и мировоззренческий пласт под влиянием глобализации, исламизации и прочих процессов безвозвратно утерян, а взамен хлынула мощная волна бескультурия и фанатизма."

-   Да-да...   Вы,   наверняка   -  правы.  Просто   трудно  разобраться  в  этом  со  стороны.  Слишком  много  неправды   вокруг   южных  конфликтов,  замешанных  на  этнической   вражде.   Но  люди-то   хотят  хорошо  жить   везде. 

Поэтому,  думаю,   Ваш  мужественный   выбор    рассказывать  об  этом  достоин   всеобщего  одобрения.

Спасибо, Алиса!! Очень живая речь. Оченьь настоящие диалоги. Как в моей грозненской юности

Алиса вы умница! Мне очень нравится как вы пишете, ничего не приукрашивая, как это делают большинство писателей оттуда... выдавая желаемое за действительное, восхваляя свой маленький но гордый народ, ну вы понимаете о чем я....)))

Меня удивила ясность и объективность вашего понимания того что там происходит на самом деле......удивило и порадовало, потому что, мало кто из ваших ровесников может так здраво рассуждать и трезво осознавать сложившуюся там ситуацию......а ситуация там действительно катастрофическая

Пишите больше, умные люди Будут Вас читать, и все поймут правильно......

Эту реплику поддерживают: Илья Катулин

Спасибо, Джанна! Хотелось бы, чтобы таких читателей, как Вы, было бы больше))

Реализм и реальность.

Алиса, спасибо большое!

 Прекрасный рассказ, признаюсь, мне он пришелся мне больше по душе чем "Далгат". Беспощадный реализм и тоска по настоящему Кавказу,совсем дургому, женскому, сосредоточенному на родовом очаге. Совершенно согласен с тем, что мы этот самобытный мир теряем в потоке гллобализаций (будь то религиозного экстремизма или общекавказской маргинальности).

 И с сожаленьем вынужден признать, что если пять лет назад Ваш рассказ был бы для меня в чем-то экзотическим (из Дагестана после Гамзатова кроме кавказской патетики ничего не ждешь), то сейчас он более чем реален и "знаком": в Кабарде режим КТО стал привычным делом за столько короткое время. Глобализация берет свое.

Спасибо, Асланбек. Насчет патетики Вы очень точно заметили)

Эта патетика, к сожалению, до сих пор мешает развиваться любым формам культуры на Кавказе - от литературы до танцев. Рад что Вам удается ее преодолевать. 

Не знаю насколько это "в тему", но сегодня прочитал прекрасную статью Заура Газиева, не слежу за дагестанской политикой пристально, но выводы про грядущую "талибанизацию" считаю крайне верными.

Да, талибанизация, к сожалению, возможна почти во всех северокавказских республиках, но долго она не продержится. Слишком уж всё дискретно, неоднородно, тут же начнутся противоречия, да и народ сам  не стерпит.

Ну, не знаю. Читается тяжело, очень много непривычных "грубо отесанных" оборотов, непонятных слов  и действий. Мне кажется, что собственный народ и собственные традиции можно было бы выставить в каком-то более выгодном свете. Создается впечатление, что автор намеренно ставит акценты таким образом, что герои рассказа выглядят "не на высоте". Надеюсь, что описанные типажи - художственный вымысел, далекий от реальности, а то правы окажутся работники Вашего местного телевидения.

Про "обряд прощения" в комментариях понравилось - мудрый обряд.

Спасибо за отзыв, Марина. Разумеется, в рассказе много непривычных оборотов, непонятных слов и действий. Иначе было бы невозможно передать речевую стихию персонажей, круг их забот. Что касается "типажей", то они вовсе не далеки от реальности, а очень даже наоборот. При этом я, само собой, допускаю, что дагестанская реальность может быть разной и к "чернухе" не тяготею...

Елизавета Титанян Комментарий удален

Спасибо, Елизавета...

Алиса,

Я отложила чтение на неделю, чтобы прочитать спокойно и не у компьютера. Вы очень талантливы. Мастерское владение диалогом, очень яркое воссоздание среды. Мое пожелание Вам - это не стать писателем одной ноты. В выбранной Вами теме еще не початый край работы, так что вспомните о моем пожелании лет через десять, а пока продолжайте - буду с удовольствием следить за Вашим творчеством.

Спасибо, Мария, я постараюсь...

Елизавета Титанян Комментарий удален

Вы знаете, Елизавета, меня этот вопрос всегда ставил в тупик. В детстве я думала, что национальность определяется знанием языков и, когда меня спросили, кто я по нации (самый стандартный вопрос в Дагестане), ответила, что "полуаварка-полурусская". Мейчас мне кажется, что и то, и другое, и третье, и четвертое, и пятое (все Вами перечисленное) в зависимости от обстоятельств, условий, окружения, ситуации. Это сложенные внутри концентрические круги. Да, конечно я аварка (и даже Уже - частично карахка, частично согратлинка - это аварские, весьма отличные друг от друга поднародности), но воспитанная в русской и европейской культуре. Вы и сами наверняка это прекраснопо себе понимаете.

Елизавета Титанян Комментарий удален

Я, наверное, неясно выразилась. Оба родителя у меня - аварцы. Папа до восьми не говорил на русском, а мама - до семнадцати. И ощущала я себя полукровкой лишь по тому, что говорила на обоих языках :)

Алиса Ганиева Комментарий удален