Виктор Пелевин /

Ананасная вода для прекрасной дамы. Отрывок из новой книги

В ночь на 13 декабря в интернете появится новая книга-сборник Виктора Пелевина «Ананасная вода для прекрасной дамы», куда вошла и повесть «Тхаги», впервые напечатанная в июньском номере журнала «Сноб». Сегодня мы предлагаем участникам проекта «Сноб» первыми познакомиться с начальными главами «Ананасной воды». Электронную версию книги можно приобрести здесь

+T -
Поделиться:

Операция «Burning Вush»1

I’m the little jew who wrote the Bible 2.

Leonard Cohen

 

Чтобы вы знали, меня зовут Семен Левитан.

Я родился и вырос в Одессе, на пятой станции Большого Фонтана. Мы жили совсем рядом с морем, в сталинской квартире конца тридцатых годов, доставшейся моей семье из-за минутной и не вполне искренней близости к режиму. Это было просторное и светлое жилище, но в его просторе и свете отчетливо присутствовал невыразимый советский ужас, пропитавший все постройки той поры.

Однако мое детство было счастливым. Вода в море была чистой (хотя тогда ее называли грязной), трамваи ходили без перерывов, и никто в городе не знал, что вместо английского языка детям надо учить украинский — поэтому отдали меня в английскую спецшколу. По странному совпадению, в ее вестибюле висела репродукция картины «Над вечным покоем» кисти одного из моих великих однофамильцев — Исаака Левитана.

Я не имею отношения к этому художнику. Зато, если верить родителям, я отдаленный родственник знаменитого советского радиодиктора Юрия Левитана, который в сороковые годы озвучивал по радио сводки информбюро. Очень может быть, что именно гены подарили мне сильный и красивый голос «таинственного серебристо-ночного тембра», как выразилась школьная учительница музыки, безуспешно учившая меня петь.

Документальных свидетельств родства я не видел — никаких архивов у нас не сохранилось. Но семейное предание заставило маму купить целый ящик записей Левитана на гибких пластинках, сделанных из старых рентгенограмм. Подозреваю, что эта же сень отраженного величия заразила папу-преферансиста поговоркой «я таки не играю, а счет веду».

Фото: РИА Новости
Фото: РИА Новости

Слушая размеренный, как бы неторопливо ликующий голос Левитана, я с детства изумлялся его силе и учился подражать ей. Я запоминал наизусть целые военные сводки и получал странное, почти демоническое удовольствие от того, что становился на несколько минут рупором сражающейся империи. Постепенно я овладел интонационными ухищрениями советского диктора, и иногда мне начинало казаться, что я настоящий ученик чародея – мой неокрепший голос вдруг взрывался раскатом громоподобных слов, словно бы подкрепленных всей танковой мощью центральной Азии.

Родителей весьма впечатлял мой имитационный талант.

С другими людьми обстояло чуть сложнее. Дело в том, что моим родным языком был не столько русский, сколько одесский. И мама, и отец говорили на уже практически вымершем русифицированном идише, который так бездарно изображают все рассказчики еврейских анекдотов. Я, можно сказать, и вырос внутри бородатого и не слишком смешного анекдота, где фраза «сколько стоит эта рыба» звучала как «скильки коштуе цей фиш».

Этот специфический одесский parlance впитался в мои голосовые связки настолько глубоко, что все позднейшие попытки преодолеть его оказались безуспешными (забегая вперед, скажу, что густая тень идиша легла не только на мой русский, но и на мой английский). Поэтому, хоть изображаемый мной Левитан звучал совершенно естественно для моих родителей, приезжих из Ма-а-асквы он смешил до колик. Мне же их тягучий как сгущенка северный выговор казался до невозможности деревенским.

Летом меня отправляли в странный пионерлагерь, расположенный совсем рядом с домом — он помещался в здании интерната для глухонемых, которых на лето, надо думать, вывозили на север. В палате пионерлагеря я развлекал более сильных и наглых ребят своим небольшим даром.

Надо сказать, что я был слабосильным мальчиком. Сперва родители надеялись, что мой рост и сила лишь временно зависли на какой-то небесной таможне, и я еще наверстаю свое. Но к шестому примерно классу стало окончательно ясно, что папа создал не Голиафа, а очередного Давида.

Мудрый Фрейд не зря говорил, что анатомия — это судьба. Мой имитационный талант оказался единственным противовесом жестокому приговору природы. Но все-таки противовес существовал, и гопники с гегемонами били меня не слишком часто — я умел их развлечь.

Сперва я просто читал заученные наизусть военные сводки, пестрящие дикими географизмами — в темной палате они звучали непобедимыми азиатскими заклинаниями. Но постепенно это наскучило моим слушателям, и я начал импровизировать. И вот здесь выяснились удивительные особенности моей магической речи.

Фото: РИА Новости
Фото: РИА Новости

Любая из страшных историй, которые дети рассказывают друг другу в темноте, приобретала в моем исполнении иное качество – и пугала даже тех, кто обычно смеялся над страшилками. Мало того, самые простые слова, обращенные к моим товарищам по палате в темный час после отбоя, вдруг наполнялись жутким многозначительным смыслом, стоило мне произнести их голосом Левитана.

Любой этнограф, знакомый с особенностями евразийского детства, знает, что в подростковой среде соблюдаются строгие социальные протоколы, нарушение которых чревато такими же последствиями, как неуважение к тюремным табу. Но моя волшебная сила ставила меня выше подобных правил. В минуты имперсонаций я мог, как тогда выражались, «бакланить» без всяких последствий, говоря что угодно кому угодно — и с этим смирялись, как бы почитая сошедшего на меня духа. Разумеется, я не ставил подобных экспериментов в своем обычном худосочном качестве, когда в палате становилось светло.

Была, впрочем, одна досадная проблема — о ней я уже упоминал. Некоторые ребята обладали иммунитетом к моей магии. Мало того, я их смешил. Обычно это были москвичи, занесенные к нам потоками арктического воздуха.

Причина была в моем одесском выговоре — он казался им смешным и несовместимым с грозным смыслом произносимых слов. В такие минуты я ощущал нечто похожее на трагедию поэта, которому легкая картавость мешает обольстить свет чарами вполне гениальных строк. Но москвичей среди моих слушателей было мало, и некоторые из них таки падали под ударами темных крыл моего демона, так что по этому вопросу я переживал не особо.

С одним из москвичей я даже подружился. Его звали Влад Шмыга. Это был толстый мрачный парень с очень внимательными глазами и вечно потным ежиком. Мне льстило, что он был одним из тех северян, кто не смеялся над моим выговором, а его, несомненно, впечатлял мой талант.

В нем было что-то военно-детдомовское — только его хотелось назвать не сыном полка, а сыном заградотряда. Его любимым эпитетом было слово «убогий», применявшееся ко всему, от погоды до кинематографа. Кроме того, у него было необычное хобби.

Он вел досье на каждого мальчика из нашей палаты — в общей тетради, которую хранил в мешке с грязным бельем под защитой нескольких особо пахучих носков. Мне он ее доверительно показал, когда мы курили сырые ростовские сигареты в кустах возле столовой. Про меня там было написано следующее:

Семен Левитан.

Обладает умением говорить голосом загробного мира, отчего ночью делается страшно. Может не только напугать до усрачки, но и утешить и вдохновить. Таким образом, имеет уникальную способность, близкую к гипнозу. Способен выражаться красиво и заумно, так что кажешься себе некультурным дураком, но, когда забывается, начинает говорить быстро и с сильным еврейским акцентом. Тогда гипноз пропадает.

Я, конечно, и сам про себя все это знал — только формулировал чуть иначе. Однако я был знаком с собой вот уже двенадцать лет, а Владик выделил из меня эту смысловую суть всего за несколько дней. Мало того, за этот короткий срок он успел проделать то же самое и с остальными соседями по палате, и это, конечно, впечатляло. Наверное, именно тогда я впервые понял, что кроме меня в мире есть много других специфически одаренных людей, и гордиться своим даром следует очень осторожно.

Мы с Владиком переписывались пару месяцев после лагеря, потом он хотел опять приехать в Одессу, но не смог — и постепенно наша дружба сошла на нет. Думаю, последнее письмо написал все-таки я, но не уверен.

После школы меня отправили учиться в московский институт Иностранных языков. Мама долго не хотела отпускать меня, ссылаясь на корни, без которых я увяну, но папа, как опытный преферансист, обыграл ее, хитро передернув козырную цитату из Бродского (тот был для мамы высшим авторитетом). Он сказал так:

— Если выпало в империи родиться, надо жить в глухой провинции у моря. Ну а если выпало родиться в глухой провинции у моря? Значит, Семену таки надо жить в империи!

Но империя в это время уже дышала на ладан, а пока я учился в инязе, и вовсе перестала это делать, после чего римские циклы Бродского потеряли одну из главных эстетических проекций, а мои карьерно-выездные надежды — так и вообще всякий смысл.

Об ужасе девяностых я умолчу. Скажу только, что за российский паспорт с меня содрали непорядочно много денег – это была явная несправедливость даже по тем беспредельным временам. Правда, английскому в Москве я научился весьма сносно.

В один прекрасный день на заре нового миллениума я увидел в зеркале некрасиво лысеющего худого мужчину, которого уже довольно трудно было назвать «молодым человеком». Этот потасканный низкооплачиваемый субъект жил в съемной хрущобе у метро «Авиамоторная» и преподавал английский на расположенных у Павелецкого вокзала курсах «Intermediate Advanced», куда ходили технические абитуриенты и размечтавшиеся проститутки.

Рядом со мной работало несколько преподавателей, в которых я без особого труда мог опознать себя через десять, двадцать и тридцать лет – и это зрелище было настолько унылым, что я начинал подумывать, не уйти ли мне из жизни куда-нибудь еще.

Подходящим способом казалось уснуть навсегда. Я, собственно говоря, и пытался сделать это каждый вечер, но, поскольку мне страшно было глотать таблетки или резать вены, я каждый раз просыпался опять, и с этим ничего нельзя было поделать.

По вечерам я читал французские экзистенциальные романы шестидесятых годов — целый их шкаф достался мне по наследству от командовавшего атомным ледоколом капитана, затонувшего в моей халупе в годы приватизации. От этого чтения в моей депрессии ненадолго появлялся благородный европейский налет – но достаточно было одной поездки в переполненном трамвае, чтобы мыслящий тростник снова превратился в лысого еврейского лузера.

Мое отчаяние делалось все безысходней — и в высшей его точке, когда я на полном серьезе готов был выпить настоящего яду или даже вернуться в Одессу, судьба без всякого предупреждения пересадила меня на очень крутой маршрут.

Фото: Getty Images/Fotobank
Фото: Getty Images/Fotobank

Как-то в августовское воскресенье 2002 года я шел по Новому Арбату в районе Дома Книги. На улице было необычно мало машин, и воздух был полон той нежнейшей московской тоски по незаметно прошедшему лету, которая одновременно щемит сердце и примиряет с жизнью. Мне было почти хорошо.

Вдруг слева от меня скрипнули тормоза, и рядом остановилась приземистая черная машина с тонированными стеклами — в кино на таких ездят гламурные спецагенты, которым мировое правительство доверило рекламу ноутбуков «vaio». Заднее стекло чуть опустилось, и темнота за ним позвала:

— Семен!

У меня екнуло в груди.

Голос темноты был мне незнаком, но интонации — а я таки знаю вещь или две об интонациях – были такими, словно она давно и хорошо меня знает, как и положено темноте. Отчетливо помню: в первую секунду мне показалось, будто за окном притаился какой-то забытый древний ужас – то, что мы до сих пор боимся встретить во мраке, хотя его там нет уже миллионы лет.

Видимо, испуг отразился на моем лице. Темнота довольно засмеялась, окно опустилось ниже, и я увидел человека, которого тут же узнал.

Это был Влад Шмыга, мой друг из пионерлагеря. Его внимательные глаза совсем не изменились, хоть годы и накачали хмурым жиром складки кожи вокруг них.

— Садись в машину, — сказал он. — Поедем поедим.

Я сел в прохладный темный салон.

Кроме Шмыги, в машине были водитель и человек на переднем сиденье. Шмыга ободряюще улыбнулся, и я уже начал подыскивать подходящий к случаю сентиментальный трюизм, когда человек с переднего сиденья обернулся и щелкнул чем-то возле моего плеча, уколов меня в шею.

Машина с ее обитателями сразу поплыла вверх и вправо, превратившись в подобие странной колодезной крышки, внимательно глядящей на меня тремя парами глаз. Я же занялся тем, что стал падать в колодец.

1

За ресторанным столиком обедали трое. Двое были сумрачными полными людьми с невыразительными лицами. Одеты они были скучно – в дешевый спортивно-летний ширпотреб. Третий, сидящий между ними, был, напротив, весьма ярок – бакенбарды делали его похожим на развратную итальянскую обезьяну, а клетчатый пиджак так и вообще превращал в какого-то наглого Пушкина, который вместо стихов посвятил себя мелкооптовой торговле.

Звука не было, поэтому о разговоре приходилось судить по мимике. Говорил в основном Пушкин, и сначала мне казалось, что я вижу встречу школьных друзей, один из которых пролез в президиум жизни и судьбы, а двое так и остались коллежскими ассенизаторами, и теперь добившийся успеха учит их разуму. Ассенизаторы говорили коротко и односложно, глядя в тарелки, а Пушкин витийствовал вовсю, и одним особо раздольным жестом даже опрокинул на стол бокал с вином.

Но постепенно разговор приобретал странный оборот. Ассенизаторы все чаще поднимали от тарелок тусклые злые глаза, а Пушкин все дольше держал ладонь прижатой к сердцу. И скоро мне стало понятно – он смертельно напуган, и не учит друзей жизни, а оправдывается, но ему не верят. А потом выяснилось, что никакие это не друзья, поскольку друзья себя так не ведут.

В какой-то момент Пушкин совсем потерял апломб, а двое ассенизаторов сделались окончательно похожи на гангстеров, и я вдруг догадался, что их простецкий прикид — это просто дешевая рабочая одежда, которую им не жалко испачкать. Видимо, одновременно со мной это понял и Пушкин на экране: он попытался встать с места, но ассенизаторы оказались на ногах чуть быстрее, и его рот распахнулся в неслышном крике.

Один из ассенизаторов швырнул Пушкина лицом прямо на тарелки с едой. Второй достал откуда-то молоток и гвозди, и они за несколько секунд кощунственно прибили руки недавнего члена президиума к столу — хоть я не слышал его крика, он почти физически давил мне на уши.

Все дальнейшее заняло от силы полминуты.

Оказалось, что стол стоит на колесиках – двое легко двинули его вперед. Камера переехала им за спины, двустворчатая дверь впереди раскрылась, и они быстро повлекли стол по коридору, словно санитары — каталку с больным.

Конец коридора выглядел чрезвычайно неряшливо – казалось, в его тупике шел ремонт, и стены залепили рваными лоскутами полиэтиленовой пленки. Там что-то подрагивало и блестело, и, когда стол доехал до середины коридора, я с содроганием понял, что это вращающийся диск циркулярной пилы.

Когда до нее осталось несколько метров, один из ассенизаторов потянул Пушкина за волосы, чтобы тот поднял лицо и увидел будущее. Затем стол прошел над рамой пилы (видимо, ее высота была отрегулирована заранее) и наехал на диск. Последовавшее было страшно и омерзительно. Особенно меня напугала та столярная сноровка, с которой державший Пушкина за волосы отдернул руку в последний момент.

Очумело глядя на экран, я думал, что моя догадка насчет дешевой рабочей одежды оказалась верна – убийцы, несомненно, не будут ее отстирывать, а просто выкинут. Я еще в детстве заметил, что наш ум, стараясь защитить себя от сцен запредельной жестокости, норовит вцепиться в какую-нибудь мелкую деталь и вдумчиво анализирует ее, пока все не кончится.

К этому времени я уже пришел в себя и понимал, что сижу в темном зале и смотрю фильм, который показывают через проектор. И вот экран погас.

Попытавшись встать, я понял, что не могу этого сделать – на мне была сковывающая движения упряжь, подобие смирительной рубахи, пристегнутой к креслу на колесиках, в котором я сидел. Когда зажегся свет, я увидел, что это кресло стоит в проходе между пустыми рядами. Но я наслаждался одиночеством недолго. На плечо мне легла легкая ладонь. Я вздрогнул и попытался обернуться, насколько позволяло кресло. Но человек, положивший мне руку на плечо, стоял у меня точно за спиной и был невидим.

— Вот так бывает, — сказал назидательный женский голос, – когда много говорят не по делу. Вы поняли, Семен Исакович?

— Да, — ответил я, — я все понял. Я еще в детстве все понял.

— Тогда распишитесь.

Мне на колени упал планшет с пристегнутым к нему листом бумаги. Бумагу покрывал разбитый на множество пронумерованных параграфов текст. Шрифт был очень мелким, и я разобрал только заголовок:

ПОДПИСКА О НЕРАЗГЛАШЕНИИ.

 

1 Операция «Горящий куст».

2 Я маленький еврей, написавший Библию.

Комментировать Всего 29 комментариев
ЯДОВИТЫЙ МАЛЬЧИК ПЕЛЕВИН (с)

"А вот что ― о российской филологической интеллигенции:

― Любое место, где эти говноеды проведут больше десяти минут, превращается в помойку истории. У этих властелинов слова не хватает яиц даже на то, чтобы честно описать наблюдаемую действительность, куда уж там осмыслить. Все, что они могут ― это копипастить чужой протухший умняк, на который давно забили даже те французские пидара, которые когда-то его выдумали… Нет, вру. Еще они могут сосчитать, сколько раз в предложении встречается слово «который»…" (с)

Интересная книжечка. Надо будет приобрести себе в подарочек на НГ )).

Off topic для редакции Сноба.

Дорогая редакция, ссылка ведущая на покупку книги, открывает сайт http://www.letmeprint.ru/  

Это так и должно быть? :)

(просто хочу книгу купить)

Быстрее будет до книжного магазина дойти.

Оттуда же:

"Ведь что такое, в сущности, русский коммунизм? Шел бухой человек по заснеженному двору к выгребной яме, засмотрелся на блеск лампадки в снежной наледи, поднял голову, увидел черную пустыню неба с острыми точками звезд - и вдруг до такой боли, до такой тоски рвануло его к этим огням прямо с ежедневной ссаной тропинки, что почти долетел. Хорошо, разбудил волчий вой - а то,  наверно, так и замерз бы мордой в блевоте."

Чисто Егор Летов

ну я и так собиралась бумажный вариант покупать, просто не нашла кнопку связи с администрации :)))

Сергей Алещенок Комментарий удален

Алиса, попробуйте http://www.litres.ru/ и http://www.imobilco.ru/ - это партнеры letmeprint, которые уже получили электронную "Ананасовую воду", на следующей неделе она появится и в Apple iStore.

Спасибо, Сергей.

Ну про iStore, боюсь нам, в наших географических координатах остается только мечтать, ведь его же нет еще в России или я что-то упустила?  а на литресе посмотрю обязательно.

Помянул яблочную компанию как раз в связи с непредсказуемым разнообразием  "географических координат" участников проекта ))) Вдруг пригодится) http://www.apple.com/ipad/features/ibooks.htmlНо сам буду читать на бумаге и на полочку потом любовно поставлю к остальным бессмертным творениям дяди Вити.

Эту реплику поддерживают: Алиса Маннанова

Прекрасная повесть г. Пелевина. Честно признаться, пару предыдущих вещиц типа "заколдованных лисиц" и "путешествующих графов" я до конца так и не осилил.

А это отличная литература; не хуже его же ранних "Желтой стрелы" и "Омон Ра".

Эту реплику поддерживают: Виктор Енин

Начало неудивительно напоминает первую главу поколения П.  Похоже есть надежда что книга как и ее предшественница, в свое время, восхитительно отразит прошедшее десятилетие - эпоху сыновей заградотрядов.

как раз читаю. не в силах оторваться. даже в ванну ее с собой беру))

Поток

У людей, не живших, т.е. не имевших сущностного повода к пониманию конкретики бытия в те, приснопамятные времена, а еще только существовавших в лоне, создаваемом семьей и окружением, при описании прошлого лезет все что угодно, кроме правды.

Не мог, физически не мог человек получить  «сталинскую квартиру конца тридцатых годов за минутную и не вполне искреннюю близость к режиму».

ТАК НЕ БЫЛО. С режимом «минутных» близостей быть не могло. Не тот это был мужчина.

Завязка представлена:  есть циркулярная пила – прямой аналог печи, описанной Суворовым в «Аквариуме»,  стало быть - будет повествование об «ужастях режима».

Не знаю – наверное,  с фильма «Сволочи» этот  поток начался, но это -  поток версий одного сюжета: герой - психушечная клоака режима – борьба…  Эти продукты, созданные изобретательными «фантазистами» продаются. Значит имеют спрос. Примерно представляю причину: укрепляют дух сопротивления, добавляя повод: «не все-то мы знаем».

Покупать не буду. Тут, намедни, подобное произведение, автора Кашина представили – этого на ближайшее время мне вполне достаточно.

Эту реплику поддерживают: Алиса Релина

Сергей, Пелевин не рассчитан на столь серьезное и документарно-дословное восприятие. Это вредно прежде всего для самого читателя: мозг может не выдержать.

Пила - аналог суворовской печи? Согласен полностью. Посылка верная. "Об ужастях режима"? Вывод неправильный. Вернее, не необходимый.

Я не про документарность, а об ауре.

Тем, кому приходилось бывать в пионерских лагерях, понятно, что писать в тетрадочку тайком там было просто невозможно – ты был постоянно на виду. Деталь? Да. Но она говорит об атмосфере. Здесь она  не передается, она искажается.

Я не могу «погрузиться» в эту литературу и сопереживать героям, если мозг мой (о котором Вы, Артур,  так  заботливы – спасибо) сигнализирует о лжи.

А для тех, кто лишен подобного опыта, книга  – повод представить себе наше прошлое, значит, и судить о людях, дотянувших до настоящего.

Эту реплику поддерживают: Алиса Релина

Сергей, не серчайте, я говорил не именно о Вашем мозге, а вообще о любом, включая, быть может, мозг самого автора в режиме чтения

Кстати, в пионерском лагере я не был, но  писать тайком в тетрадочку у меня даже в срочной советской армии на первом полугодии службы получалось. Там порядки, думаю, пожестче пионерлагеря будут.

Помилуй Бог...

сердиться и в мыслях не было.

Дело не в жесткости режима, а в его организации - дети НИ МИНУТЫ не должны были преоставлены сами себе. Такой был принцип.

И здесь кто-как. Для одних это было пыткой, другие легко входили в такой режим.

Сложное это было место - пионерский лагерь. Лагерь, хоть и пионерский.

Полагаю, что ПВО,  как дитя советского времени, через все это прошел. Тогда все дети в МСК летом в лагеря ездили. Просто память имеет защитную тенденцию оставлять в себе только плюсы.

Думается, Вы напрасно  лишаете себя удовольствия от чтения книг ПВО. Никоим образом Кашин с Пелевиным не соотносится. Это две разные системы координат, как минимум. Единственное, что их объединяет - язык текста. Один из самых красочных лирических героев Пелевина - лиса-оборотень по имени А Хули (имя китайское, не обессудьте) возрастом 2000 лет. Может ли это быть правдой? - Нет. Касается ли хоть одна книга Пелевина  "ужастей режима"? - Нет.

Хотя, АВДПД - не лучшая книга для начала знакомства с ПВО. "Чапаев" - оптимально.

Вид обманчив...

Не так уж я и девственен по поводу произведений означенного писателя. В году этак 1999 была попытка приобщиться через Generation «П».  Не пошло.

И хотя мое глубокое увлечение  - Булгаков (или может быть поэтому) современные прозаики у меня «не идут». Открывая их книги, каждый раз вспоминаю Папанова, который в адрес Андрея Миронова сказал: «Ну что он может изобразить, если самым сильным его переживанием было невкусное мороженное». И Папанов понимал, что не прав, и я понимаю. А не ложится.

Да, это важнейший вопрос, сударь (с).  Не уверен, что увлечение Булгаковым как-то противоречит увлечению ПВО, но все же...Скажите,  Сергей, насколько Вам показалось интересным исследование M&M дьякона  Кураева? До него РПЦ официально полагала считать M&M однозначно вредным произведением

Спасибо за вопрос.

Действительно, спасибо.

Но, если не возражаете, то не про Кураева и церковь (хотя, конечно, «Мастер и Маргарита»: за Христа или против?» - читал),  а про Булгакова и Бога.

Если помните, Горький сказал, что Лев Толстой и Бог напоминают ему двух медведей в одной берлоге, тем самым оправдал подозрения графа по поводу того, что этот молчальник «напишет про нас что-нибудь гаденькое».

Не хочу уподобиться Горькому, к тому же Михаил Афанасьевич мой редкий друг, но истина…

Отношение Булгакова к Богу в период написания M&M аналогичны любви к родителю, обделяющему ребенка вниманием и в справедливости которого дитя разуверилось.

Он шел к этому .

Его сказка – эликсир от разочарования в справедливости сил добра.

Ко мне это понимание пришло не сразу. Сначала я увидел в M&M двойное дно, которое попробовал пересказать в сценарии «Великий канцлер» - http://www.stimson.ru/dta/S0201.pdf.

Хороший был Ваш вопрос.

Удачи.

 

 

 

 

Спасибо за ответ, Сергей. Читаю с интересом

А знает кто-нибудь,когда в бумажном виде будет продаваться?

книга в свободном доступе практически во всех книжных магазинах. я вообще ее в книжном на вокзале купила, уезжая. 

Надо прочитать, даже если захочется спорить :-)

Легко и даже с удовольствием дочитал этот фрагмент до конца - в последние времена такое случается не часто. Куплю книгу.