/ Москва

14746просмотров

Владимир Сорокин получил премию «Нос»

Вечером 28 февраля были названы лауреаты литературной премии «Нос», учрежденной благотворительным Фондом Михаила Прохорова. «Сноб» публикует отрывок из книги Владимира Сорокина «Метель», которая получила первую премию

+T -
Поделиться:

Метель

(отрывок из романа)

Перхуша сунул кнут в чехол и заворочал правилом. Самокат стал выезжать со двора. Ворот тут не было, от них остались лишь два покосившихся столба. Самокат проехал между ними, Перхуша выправил его на большак и, причмокивая, подмигнул доктору:

– Покатили!

Тот удовлетворенно поднял цигейковый воротник пихора, засунул руки под полость. Большак быстро проехали, Перхуша свернул на развилку: левая дорога шла на далекий Запрудный, а правая – в Долгое. Самокат покатил по правой дороге. Ее занесло, но не совсем. То тут, то там виднелись редкие вешки и голые, раскачиваемые ветром кусты. Снег сыпал все тот же – мелкий, как крупа. Он падал на спины лошадей.

– Что ж это они у тебя не под навесом идут? – спросил доктор.

– Пусть подышат, успеем еще накрыться, – ответил Перхуша.

Доктор заметил, что возница почти все время улыбается.

«Добросердечный малый...» – подумал он и заговорил с ним:

– А что, выгодно тебе малых держать?

– Да как сказать, барин, – шире заулыбался Перхуша, обнажая неровные зубы. – Покамест на хлеб да на квас хватает.

– Хлеб возишь?

– Стало быть, так.

– Один живешь?

– Один.

– Что так?

– Ускоп пристиг.

«Импотенция...» – понял доктор.

– А был женат раньше?

– Был, – улыбался Перхуша. – Два года прожили. А опосля, как пристигло меня, понял, что с бабьим телом не совладаю. Кто ж со мной жить будет?

– Ушла? – поправил пенсне доктор.

– Ушла. И слава Богу.

 

Проехали версту молча. Лошади бежали по протягу не слишком быстро, но и не медленно, чувствовалось, что они ухожены и их хорошо кормят.

– А не скучно одному тут на хуторе? – спросил доктор.

– Скучать некогда. Летом сенцо подвожу.

– А зимой?

– А зимою... вас! – засмеялся Перхуша.

Платон Ильич тоже усмехнулся. С Перхушей стало ему как-то хорошо и спокойно, раздражение покидало доктора, и он прекратил торопить себя и других. Ему стало ясно, что Перхуша довезет его, что бы ни случилось, и он успеет к людям и спасет их от страшной болезни. В лице возницы, как показалось доктору, было что-то птичье, насмешливое и одновременно беспомощное, доброе и беззлобное; это востроносое, улыбчивое лицо с реденькой рыжеватой бородкой, со щелочками оплывших глаз, в нахлобученной большой и старой шапке-ушанке покачивалось рядом с доктором в такт движению самоката и, казалось, было всем совершенно довольно: и самокатом, и легким морозцем, и своими ладными, ровно бегущими коньками, и этим доктором в пенсне и лисьем малахае, свалившимся откуда-то со своими важными саквояжами, и этой белесой, бесконечной снежной равниной, раскинувшейся впереди и тонущей в крутящейся поземке.

 

Иллюстрация: РИА Новости. Фрагмент репродукции картины Сергея Герасимова "Зима"
Иллюстрация: РИА Новости. Фрагмент репродукции картины Сергея Герасимова "Зима"

 

– На подводы не нанимаешься? – спросил доктор.

– На что мне... Казенных денег хватаить. Работал я в Солоухах у одних, а потом понял – чужой кусок глотку дерет. Хлеб вожу и вожу. И слава Богу...

– А почему тебя Перхушей кличут?

– А... – усмехнулся возница. – Это я на кордоне работал молодым еще, рубили мы там просеку. В бараке жили. А меня чевой-то хворость грудная пристигла, стал перхать по ночам. Все спят, а я перхаю, спать им не даю. Озлились они на меня и давай запрягать: ты-де ночами перхаешь, нас тревожишь, а ну давай дрова коли, печку топи, воду таскай! Проварили меня по полной за мое перханье. Так и говорили: «Перхушка, делай это, Перхушка, делай то!» Я ж самым младшим в артели был. Так и пристало: Перхушка да Перхушка.

– Тебя Козьмою зовут?

– Козьмой.

– А что, Козьма, теперь не перхаешь по ночам?

– Нет! Господь уберег. Спина вот ломить, как к непогоде. А так здоров.

– И возишь хлеб?

– Вожу.

– Не беспокойно одному-то возить?

– Нет. Одному хорошо, барин. Старики-возчики говорили: один едешь – на плечах по ангелу, вдвоем – один ангел, втроем – сатана в телеге.

– Мудро! – засмеялся доктор.

– А и то верно, барин. Как обозом обратные едут – в однорядь завернут куды-нибудь да и пропьют чего-нибудь.

– А ты сам-то не пьешь?

– Пью. Но меру знаю.

– Удивительно даже! – засмеялся доктор, ворочаясь под полостью и доставая портсигар.

– А чаво ж тут удивительно?

– Бобыли обычно пьют.

– Ежели поднесут косачка – выпью. А сам и не держу ее дома, на что мне. Неколи пить-то, барин, – пятьдесят лошадей как-никак.

– Вижу, – попробовал закурить доктор, но спичку задуло.

Задуло и вторую. Стало заметно, что ветер усилился и снег пошел хлопьями. Они падали на спины лошадей, забивались по углам капора, щекотали лицо доктору, шуршали на пенсне. Он закурил, вглядываясь вперед:

– А сколько верст до Долгого?

– Верст сямнадцать.

Доктор вспомнил, что станционный смотритель называл другую цифру – пятнадцать.

– По такой погоде часа за два доедем? – спросил Платон Ильич.

– Да кто ж его знает? – усмехнулся Перхуша, надвигая шапку от снега совсем на глаза.

– Дорога-то ровная.

– Тут дорога справная, – кивнул Перхуша.

Дорога шла по полю с кустами, ее было видно и без редких вешек, торчащих из снега. Поле сменилось редколесьем, вешки кончились, но зато справа в дорогу влился санный след, что сразу обозначило дальнейший путь и приободрило доктора: кто-то проехал по их пути совсем недавно.

Самокат ехал по санному следу, Перхуша легко правил, доктор курил.

Вскоре лес подрос и сгустился, дорога пошла низом, самокат въехал в березник, и Перхуша потянул на себя вожжи:

– Пр-р-р-р!

Лошади встали. Перхуша слез, завозился сзади под капором.

– Что такое? – спросил доктор.

– Лошадок накрою, – объяснил возница, выпрастывая свернутую рогожу.

– Правильно, – согласился доктор, щурясь на пургу. – Снег пошел.

– Снег пошел.

Перхуша накрыл капор брезентовой рогожей, пристегнул по углам. Сел, чмокнул губами:

– Н-но!

Лошади тронули.

«В лесу ехать спокойней – тут одна дорога, видная, никуда не денешься...» – думал доктор, смахивая снег с воротника.

– Давно ты решил малыми лошадками заняться? – спросил он Перхушу.

– Года четыре тому.

– А чего?

– Брательник у меня в Хопрове помер, Гриша, у него двадцать четыре конька осталось. А жена, знамо дело, ими заниматься не пожалала. Говорит: продавать буду. Тут меня ангел Божий сподобил спросить: а почем? По три целковых за штуку. А у меня тогда шестьдесят рублев было. Я говорю: давай куплю у тебя за шестьдесят. И сторговались. Взял их в лукошко да и понес к себе в Долбешино. А тут как раз и подвезло: хлебовоз наш, Порфирий, в город подался с сыном. Я у него и самокат прикупил недорого и еще лошадок поменял на радио. И стал заместо него хлеб возить. Тридцать целковых. На то и живем.

 

Иллюстрация: РИА Новости. Фрагмент репродукции картины Валентина Серова "Стригуны на водопое"
Иллюстрация: РИА Новости. Фрагмент репродукции картины Валентина Серова "Стригуны на водопое"

 

– А чего ты обыкновенную лошадь не купил?

– Обнакнаве-н-ну-ую! – вытянул вперед губы трубочкой Перхуша, отчего профиль его стал совсем как у галчонка. – На нее сена не накосишьси, на обнакнавенную-то. Я ж, барин, один, как выпь на болоте, куда мне сено ворочать! На корову-то косишь, косишь, не накосисси. Я и корову-то нынче не держу, бросил. А на малых – любо-дорого: полосу клевера посею, скошу, высушу – им на всю зиму. Овса им намелю, водицу налью – вот и вся недолга.

– Нынче люди и больших лошадей содержат, – возразил ему доктор. – У нас в Репишной семья содержит большую лошадь.

– Так то семья, барин! – замотал головой Перхуша так, что шапка совсем наползла ему на глаза.

И, поправив шапку, спросил:

– А какова лошадь-то?

– Раза в два больше обычной.

– В два? Это мало. Я у нас на станции видал и поболе. Вы там новое стойло не приметили?

– Нет.

– Осенью построили огромадное. Я вон по радио слыхал, нонче в Нижнем на ярмонке был битюг с дом четырехэтажнай.

– Есть такие лошади, – серьезно кивнул доктор. – Используются для сверхтяжелых работ.

– Вы видали?

– Видал издали, в Твери. Вез такой битюг состав с углем.

– Во! – прищелкнул языком Перхуша. – Сколько ж такая лошадь в день овса жрет?

– Ну, – доктор прищурился, морща свой нос, – я думаю, что...

Вдруг самокат тряхнуло, крутануло, послышался треск, и доктор чуть не вылетел в снег. Лошадки всхрапнули под брезентом.

– Ух ты... – только успел выдохнуть Перхуша, теряя свалившуюся с головы шапку и налетая грудью на правило.

С носа доктора слетело пенсне, замоталось на шнурке. Он сразу поймал его и надел. Самокат стоял на обочине, накренившись на правый бок.

– Засади тебя... – Перхуша слез, потирая грудь, обошел самокат, присел, заглядывая под него.

– Чего там? – спросил доктор, не вылезая из-под полости.

– Напоролися на чтой-то... – Перхуша сошел вправо с дороги и сразу провалился в снег, заворочался, кряхтя, полез под самокат.

Доктор ждал, сидя в накренившемся самокате. Наконец показалась голова Перхуши:

– Щас...

Он откинул успевшую покрыться снегом рогожу, потянул вожжи назад, не садясь на свое место:

– А ну, а ну, а ну...

Лошадки, отфыркиваясь, стали пятиться. Но самокат лишь дергался на месте.

– Дай-ка я сойду... – Доктор отстегнул медвежью полость, слез.

– А ну, а ну, а ну! – Перхуша уперся в самокат, помогая лошадям пятиться.

Самокат дернулся назад, дернулся еще, съехал с гиблого места и встал поперек дороги. Перхуша обежал его спереди, присел на корточки. Подошел и доктор в своем длинном пихоре. Нос правого полоза был расколот.

– Вот оно, засади тебя... Тьфу! – плюнул Перхуша.

– Треснула? – пригляделся доктор, наклоняясь.

– Ракололася, – обидно чомкнул губами Перхуша.

– На что ж такое мы налетели? – поискал глазами доктор спереди самоката.

Там был только взрыхленный снег, на который падал хлопьями снег новый. Перхуша принялся на этом месте разгребать снег валенком, вдруг пнул что-то твердое, оно выскользнуло из снежной мешанины. Возница и седок склонились, силясь разглядеть это, но толком не увидели ничего. Доктор протер пенсне, надел снова и вдруг увидел:

– Mein Gott... – Он осторожно протянул руку вниз.

Рука коснулась гладкого, твердого и прозрачного. Перхуша встал на четвереньки, чтобы разглядеть. В снегу еле виднелась прозрачная пирамида размером с Перхушину шапку. Седок и возница ощупали ее. Она была из твердого прозрачного, похожего на стекло, материала. Поземка крутила снежные хлопья вокруг идеально ровных граней пирамиды. Доктор ткнул ее – пирамида легко скользнула в сторону. Он взял ее в руки, выпрямился. Пирамида была чрезвычайно легкой, можно сказать – совсем ничего не весила. Доктор вертел ее в руках:

– Черт знает что...

Комментировать Всего 18 комментариев
:) Владимир, от всей души поздравляю с первой российской премией при наличии множества зарубежных... - за Россию стыдно! :) - я только что с церемонии... :) Дебаты были жаркие...

p.s. Мы встречались при интервью с Владом Толстовым в мастерской Петлюры... Ирина Дмитриевна довольна растущим резонансом ...

Главная интрига и даже, я бы сказала, комизм сегодняшних дебатов состоял в том, что в финале премии «Нос», чья задача — искать и награждать новую социальность и новую словесность, спор шел между двумя авторами: Сорокиным и Пелевиным, которых можно назвать скорее классиками. Причем победа Сорокина была более или менее очевидна с того момента, когда члены жюри огласили свои предпочтения: их выбор был почти единодушен, так что мнение экспертов уже вряд ли могло что-то изменить, тем более что публика тоже поддержала Сорокина.

Это действительно интересный момент. По этому поводу вспоминается старая статья Сергея Завьялова про принципы присуждения премий, которая стала классической. Он говорит там: что, если бы в конце XIX века на некоторую премию выдвинули бы лучших писателей: как рассуждало бы жюри, если бы оно действовало по нынешней логике? — Толстой написал «Войну и мир» — четыре тома, которые никто в жизни не прочтет; последний роман Достоевского значительно слабее предыдущих; Чехов все пописывает рассказики и никак роман не может народить, и так далее — и в итоге дали бы премию Боборыкину. Странная ведь история: Сорокин и Пелевин — самые яркие и талантливые писатели, и продолжают ими быть, но уже давно — не только в последнее время — все говорят: «Ну что же, они уже и так известны, зачем им премия — давайте кому-нибудь поновее дадим». И вот и получается, что их исключают практически из всех премий, а они как были, так и остаются яркими, современными, социальными писателями. В этом смысле я думаю, что наше жюри присудило премию Сорокинской «Метели» не «за заслуги». И то, что Пелевин вышел в финал вместе с Сорокиным — я считаю, что это главное достижение премии этого года. В данном случае я втайне болела за Пелевина, но я счастлива, что Сорокин получил эту премию — я тоже его очень люблю. И почему нужно быть молодым и неизвестным, чтобы получить премию за прекрасную книгу? Я думаю, что жюри и эксперты — смелые и честные люди и хорошо понимают и любят литературу.

Эту реплику поддерживают: Владимир Кайгородов

Однако же естЬ проблема ..... Пелевин и Сорокин просто  взяли и поделили  между собой русскую современную литературу на 2  равные  части  и молодым ничего не оставили....  Куда там втиснешься? ...

Может с этой точки зрения и не надо им никаких премий вообще давать..... пусть существуют в своем мета-пространстве абсолюта, где никаких премий и быть не может..... а если они и  возникнут то как их собственное изобретение... Сорокин будет премировать Пелевина  и наоборот. Причем одновременно чтоб никого не обидеть.

Премии нужны молодым и малоизвестным... для раскрутки таланта.

:) На самом деле, Владимир, обычно... как я поняла из прений - так и происходило... Но...

...Но, согласитесь, в родном отечестве должна быть справедливость... - данное произведение Сорокина действительно достойно внимания... - без купюр... А молодых очень много попало в лонг-лист и шорт-лист... (есть авторы до 30 лет...) И для них это достойная раскрутка - проиграть самому Сорокину... :) 

Эту реплику поддерживают: Варвара Бабицкая

Владимир, понимаю Вашу точку зрения, но все-таки не могу согласиться: задача литературных премий - не раскрутка молодых писателей. Для этого у писателей есть издатели и агенты. То есть такая функция тоже есть, но первостепенная задача - задавать систему координат в каком-то смысле; давая премию условному молодому таланту, жюри таким образом как бы сообщило бы, что его книжка лучше "Метели". А это было бы несправедливо, о чем выше Ирина Прохорова говорит.

Не согласен.  Я бы например с удовольствием бы устроил акт награждения и  Сорокина и Пелевина своими картинами .... в качестве премии.  Но они ведь не возьмут.... ибо все слишком очевидно.

А вот какой-нибудь  Дмитрий Воденников запросто примет мою картину в качестве премии за его последний сборник стихов.  

Если задача премии создаватЬ систему координат ... и система эта определяется как Сорокин-Пелевин  , то ничего лучшего   и другого в этой системе не возникнет.  Надо как-то по-другому  строить эту систему....  Концептуальнее.... Чтоб результат не зависел от уже существующих авторов. То есть обьявлять конкурс   на определенный срок  на создание  такого-то произведения  такой-то направленности с такой-то перспективой с  прозрачными условиями  ,  и тут все равны перед  комитетом-жюри... и Пелевин и деревенский писатель-самоучка. 

Так все и равны - премию дают книге, а не писателю. Именно поэтому в прошлом году, например, ни Сорокин, ни Пелевин даже не вошли в предложенный жюри шорт-лист, из-за чего была большая буча между жюри и экспертами. Эксперты говорили: "Да что ж такое, как можно не дать премию Сорокину", а жюри отвечало: "Уважаем его заслуги и любим творчество, но вот эта именно книжка плохая". В этом году они написали другие книжки ) В данном случае у жюри есть критерий, называемый "новой социальностью", но трактовать его можно, естественно, как угодно широко. Но вообще-то при выбора победителя из списка, уже отобранного по какому-то качественному критерию ("новой социальности", например), важны уже не качественные показатели, а количественные. То есть попросту - какая книжка лучше.

Проблема столкновения мастодонтов и дебютантов есть - так и премия ведь существует не одна. Есть премия "Дебют", преследующая ровно те цели, о которых Вы говорите. Но будь я молодым романистом, я предпочла бы подождать премий до тех пор, когда их смогут присуждать мне без унизительных поблажек, а не обходить Сорокина по "квоте" - это кредит, который трудно будет отдавать.

Тут дело не в квоте на талант а в самой идее что талант есть,  его не может не быть... и он прорвется насмотря ни на что....

Мне видится что сама идея устарела  и требует замены.  А что может ее заменить?

Ну вот например.... делается лонг-лист  потенциальных талантов...   на основе биографии...   тем тяжеелее судьба тем лучше...каждому выдается по 3000 евро на год.... задача  ставится максимально - написатЬ шедевр  современной русскоязычной прозы  с социальной нагрузкой....  Выставляются требования к уровню  технического  писательского професссионализма.

И так .. праздник - присуждение премии.... на сцену выкатывают лототрон  с шариками...... выпадают номера....  под гром аплодисментов на сцену выходят победители конкурса и получают  еще одну  сверх-премию.  Все  довольны.

А вот это, по-моему, прекрасный проект. Просто совсем другой. Хотя и нуждается в доработке - непонятно, как выявлять талантов, которые еще ничего не написали: жизнь-то у всех тяжелая, а писать умеют не все ) Потом, история показывает, что если человеку надо - он в любых условиях напишет свою книгу. Ну и вообще, если мы считаем, что главный критерий - драматическая биография, то с большой вероятностью, даже если мы отберем людей с литературными навыками и мотивируем их материально, дело в лучшем случае сведется к одной книжке, излагающей эту самую биографию. Для литературы нужно что-то большее. Я даже думаю, что эта Мартин-Иденовская иллюзия о том, что достаточно записать историю своих бедствий, чтобы стать писателем, и без того сильно попортила нашу литературу.  

Эту реплику поддерживают: Елизавета Титанян

Эта идея испортила всю мировую литературу... да и что там говоорить.... всю мировую культуру.

Пришло время с ней вступить в  борьбу.  Вы недооцениваете потенциал  людей с   тяжелой биографией.....  скорее всего  именно они   не будут пережевывать свои страдания  как это делают существующие уже графоманы ....вот как раз-то они и могут написать новую социальность   так всеми желанную.   просто надо это исходно четко прописать в условиях  експериментального писательского контракта    -   чтоб никаких жалоб на жизнь....  - позитив написанный человеком который скажем потерял все что имел..... вот  она - золотая ниша.    Их надо вести , давать им доступ к копирайтерам-техническим -профессионалам ....

Это все уже существует на самом деле..... надо просто воспользоваться западным опытом и перенести его на Российскую Почву.  Мне видится что с бюджетом в 200К евро запросто можно что-то серьезное и значителЬное в этой области сделать. Совершенно новый пласт литературы поднять,  целину распахать.

Тут еще есть проблема: кто с кем делится символическим капиталом - премия с лауреатом или лауреат с премией. Когда Букер наградил Елену Колядину, разразился скандал, именно потому, что у Букера есть репутация. Елена Колядина была бы, наверно, хороша на своей "жанровой" полке, но в одном ряду с Владимовым она смотрится диковато. И наоборот, "Нацбест" неоднократно создавал незапланированный комический эффект, пытаясь помочь "проснуться знаменитыми" авторам, которые как-нибудь без них уже справились и хотели бы наконец выспаться хоть раз. Премии, существующей второй год, эту репутацию еще предстоит выстраивать, и до тех пор рано требовать от НОСа инвестировать свой символический капитал в новорожденных писателей: они пока еще только выходят на самоокупаемость, если позволите такую метафору, просто ввиду возраста.  

Эту реплику поддерживают: Майя Богданова

Очень согласна про символический капитал. И действительно логично, что "новая" премия подстраивается под "старых" кумиров. Тем более, что рождение и создание новых кумиров, как доказал нам в этом году Букер, сопряжено с тяготами противостояния критики. Это я не к тому, что какую прекрасную книгу поддержал Букер, а к  тому., что вот они привлекли внимание к неизвестному автору и как им было не сладко даже с их авторитетом...

И при этом не могу не отметить, что классных литературных премий, да и вообще, возможностей проявиться, разумеется, начинающим литераторам не хватает. Я помню, как я читала Кинга о том, как он начал писать  и пытался продавать свои рассказы. У кого в России сейчас есть возможность "продать рассказ в журнал"? Хоть за какие-то деньги?  Да еще и письменную рецензию получить? Явно не у начинающих писателей. Но с другой стороны, чем жестче система отбора, тем лучше результат? Ну - по идее, во всяком случае. Хотя о современной литературе я бы этого не сказала...

Я бы сказала, наоборот: рассказ в России пришел в упадок по причине изменений, произошедших с прессой. Журналы - естественная среда обитания рассказов; еще недавно все издатели хором отвечали на мои недоуменные расспросы (поскольку я как раз особенно люблю этот жанр): книгу рассказов, мол, возможно издать не прежде, чем их автор прославится как романист. Рассказы дебютантов книжками не выпускают, потому что не выпускают никогда. Как мы знаем, Сомерсет Моэм долгие годы публиковался в журнале "Космополитэн" - ну какому прозаику сейчас взбредет в голову послать рассказ в одноименное российское издание? Возможность-то есть!

Варя, так мы ровно об одном говорим. Что публиковаться негде и что это не стимулирует начинающих авторов писать рассказы. Приходится сразу замахиваться на роман, чтобы привлечь внимание издательства, а это далеко не всегда на пользу.

К слову, родная сестра нашумевшего в послдение годы Андрея Рубанова - печатается в интернете под псевдонимом Аня Ру. И она в отличие от него пишет как раз короткие рассказы, а не романы. На моя взгляд, у Ани интереснее и язык, и подход к тексту, чем у брата, однако ее знают единицы, а его - практически все.... Это вот иллюстрация все к той же картинке.

Зачем в нее пробираться? Пройдет время, и оно расставит все по своим местам... 

Катерина, я думаю, это все же слишком категорично. Время нуждается в помощи профессионального сообщества по двум причинам: во-первых, писатель, а особенно молодой, без читателя чахнет. "Читателя! Советчика! Врача!" - как мы помним, именно в такой последовательности. А откуда же взяться читателю, если он о существовании писателя даже не знает? Во-вторых, много ли мы помним случаев, чтобы автор, в свое время абсолютно безвестный, с ходом времени неожиданно был открыт и стал большой величиной? Это очень редкая удача. Кто-то все равно ведь должен раскопать его и сделать общим достоянием. 

 

Новости наших партнеров