Павел Басинский /

В золотой клетке

Павел Басинский, лауреат премии «Большая книга 2010», расследует обстоятельства загадочной смерти Максима Горького, случившейся 75 лет назад. «Сноб» публикует несколько глав из новой книги «Страсти по Максиму. Горький: 9 дней после смерти», которая выйдет в феврале в издательстве «Астрель». Автор ответит на вопросы участников проекта

+T -
Поделиться:

От автора

Смерть Максима Горького (Алексея Максимовича Пешкова, 1868—1936) остается такой же «мерцающей» проблемой, как, например, авторство пьес Шекспира или «Тихого Дона». Вроде все специалисты понимают, что пьесы Шекспира написал Шекспир, а «Тихий Дон» написал Шолохов. Но точно так же серьезные (я подчеркиваю: серьезные!) специалисты знают: нет ни одного доказательства того, что Горький умер не своей смертью, а был убит Сталиным. И, тем не менее, проблема продолжает «мерцать». Почему это так? Вероятно, потому, что смерть Горького, как и весь последний период его жизни, в любом случае была какой-то противоестественной, не вписывающейся в нормальные человеческие понятия. И вот, по законам драматургии, нам очень хочется «прописать» интригу, найти главного «злодея» и оправдать «жертву».

Но это бесперспективный путь... И недаром, художественные версии насильственной смерти Горького, вроде прошедшего в 90-е годы телесериала «Под знаком Cкорпиона», оказываются оглушительно бездарными.

Колоссальная драматургия последних дней жизни Горького именно в том и заключается, что в этой истории не было ни «жертв», ни «злодеев». Просто биография Горького была столь исключительна, что и уйти в мир иной этот человек не мог безмятежно, не вовлекая в свою смерть окружающих его людей, не только близких, но и дальних. Смерть Горького «аукнулась» некоторым из них спустя время; те же, кто находился возле его смертного одра в буквальном смысле ходили над пропастью и рисковали собственными жизнями. Собственно, часть из них этими жизнями поплатились.

Горький, вне сомнения, был роковой личностью... Он сам это прекрасно понимал и в последние дни сильно страдал от этого. Но он перенес это испытание с величайшим мужеством, что вызывает к нему огромное уважение.

Об этом и написана моя книга «Страсти по Максиму», начальные страницы которой я предлагаю вниманию читателей «Сноба».  

Фото предоставлено автором
Фото предоставлено автором

«Чтобы я пошла смотреть, как его будут потрошить?»

«Когда он умер, — вспоминал секретарь и поверенный Горького П.П. Крючков, — отношение к нему со стороны докторов переменилось. Он стал для них просто трупом. Обращались с ним ужасно. Санитар стал его переодевать и переворачивал с боку на бок, как бревно. Началось вскрытие…»

Когда Крючков вошел в спальню, он увидел «распластанное окровавленное тело, в котором копошились врачи». «Потом стали мыть внутренности. Зашили разрез кое-как простой бечевкой, грубой серой бечевкой. Мозг положили в ведро…» Это ведро, предназначенное для Института мозга, Крючков сам отнес в машину. Он вспоминал, что делать это было ему «неприятно». Неприязненное отношение горьковского секретаря (вскоре казненного за будто бы убийство Горького и его сына Максима) к обычным, в общем-то, манипуляциям медиков показывает, что вокруг умиравшего писателя бушевали страсти, плелись и сами собой заплетались таинственные интриги.

Например, Олимпиада Черткова... Она была не просто медсестрой Горького. Она любила его как женщина и считала себя любимой им. «Начал я жить с акушеркой и кончаю жить с акушеркой», — по ее воспоминаниям, будто бы пошутил он. Олимпиада утверждала, что именно она является прототипом Глафиры, любовницы Булычова в пьесе «Егор Булычов и другие». Она отказалась присутствовать при вскрытии дорогого ей человека. «Чтобы я пошла смотреть, как его будут потрошить?»

Этот крик боли и любви к сильному и своеобразно красивому даже в старости мужчине, который несколько минут назад был еще жив, и вот уже его, беспомощного, режут на части хладнокровные анатомы, невозможно сымитировать. Эти слова трогают и сегодня. Тем более что записывались воспоминания Олимпиады (Липы, Липочки, как ее называли в семье писателя) с ее слов помощником Горького А.Н. Тихоновым в той же самой спальне и на том же самом столе.

Правда, записывались спустя девять лет после кончины Горького. Порой самые банальные чувства трогают живее самых драматических страстей. И спустя девять лет воспоминания Липы дышат нежностью обычной земной женщины. Уже немолодой — когда Горький умирал, ей самой было за пятьдесят. Она говорит о смерти не всемирно известного писателя, «основоположника социалистического реализма», а несчастного, измученного страданиями мужчины.

Черткова: «За день перед смертью он в беспамятстве вдруг начал материться. Матерится и матерится. Вслух. Я — ни жива, ни мертва. Думаю: "Господи, только бы другие не услыхали!"»

«Однажды я сказала А.М.: «Сделайте мне одолжение, и я вам тоже сделаю приятное». «А что ты мне сделаешь приятное, чертовка?» — «Потом увидите. А вы скушайте, как бывало прежде, два яйца, выпейте кофе, а я приведу к вам девочек (внучек, Марфу и Дарью. — П.Б.)». Доктора девочек к нему не пускали, чтоб его не волновать, но я решила — все равно, раз ему плохо, пусть, по крайней мере, у девочек останется на всю жизнь хорошее воспоминание о дедушке».

Внучек привели. Он с ними «хорошо поговорил», простился. Волнующая сцена. Особенно если вспомнить, что невольной причиной болезни деда стали внучки, заразив его гриппом, когда он приехал из Крыма...

Сам виноват?

Встречавшие Горького на вокзале 27 мая 1936 года сразу заметили его плохое состояние. В поезде не спал, задыхался. О болезни Марфы и Дарьи, живших тогда в особняке на Малой Никитской, его предупредили. Тем не менее — своенравный старик! — «к ним тайком прорвался». На следующий день поехали в Горки. Там чистый лесной воздух, необходимый больным легким. По дороге он потребовал завернуть на кладбище Новодевичьего монастыря. Горький еще не видел памятника сыну Максиму работы Веры Мухиной. Олимпиада стала возражать. Она обратила внимание, что по дорожке от дома к машине Горький шел как-то вяло.

«У машины задержался, — вспоминал комендант дома на Малой Никитской И.М. Кошенков, — с трудом поднял голову, поглядел на солнце, вздохнул тяжело, после большой паузы протяжно сказал: — Все печет».

Тем не менее — на Новодевичье! Осмотрев могилу сына, пожелал взглянуть еще и на памятник покончившей с собой жены Сталина Надежды Аллилуевой. Тем временем поднялся холодный ветер. Тут уже и секретарь Крючков стал возражать:

— После посмотрим.

— Черт с вами, поедемте!

Вечером И.М. Кошенкову позвонили из Горок и попросили прислать кислородную подушку. 1 июня доктора констатировали грипп и воспаление легких при температуре 38 градусов.

Чудо воскрешения

В воспоминаниях секретаря Крючкова есть странная запись: «Умер А.М. — 8-го».

Но Горький умер 18 июня!

Вспоминает вдова писателя Екатерина Павловна Пешкова: «8/VI 6 часов вечера. Состояние А.М. настолько ухудшилось, что врачи, потерявшие надежду, предупредили нас, что близкий конец неизбежен и их дальнейшее вмешательство бесполезно... Врачи, считая дальнейшее присутствие свое бесполезным, один за другим тихонько вышли... A.M. — в кресле с закрытыми глазами, с поникшей головой, опираясь то на одну, то на другую руку, прижатую к виску и опираясь локтем на ручку кресла. Пульс еле заметный, неровный, дыханье слабело, лицо, и уши, и конечности рук посинели. Через некоторое время, как вошли мы, началась икота, беспокойные движенья руками, которыми он точно что-то отодвигал или снимал что-то…»

«Мы» — самые близкие Горькому члены семьи: Екатерина Пешкова, Мария Будберг, Надежда Пешкова (невестка Горького по прозвищу Тимоша), Липа Черткова, Петр Крючков (прозвище — Пе-пе-крю), Иван Ракицкий (прозвище — Соловей, художник, живший в доме Горького со времен революции). Для всех собравшихся несомненно, что глава семьи умирает.

Будберг: «Руки и уши его почернели. Умирал. И умирая, слабо двигал рукой, как прощаются при расставании».

Когда Екатерина Павловна подошла к умиравшему, села возле его ног и спросила: «Не нужно ли тебе чего-нибудь?» — на нее посмотрели с неодобрением. «Всем казалось, что это молчание нельзя нарушать» (из воспоминаний самой Пешковой).

Две главные женщины в жизни Горького (третья — бывшая гражданская жена Мария Федоровна Андреева — отсутствует), Пешкова и Будберг, в наговоренных ими воспоминаниях не могут «поделить» покойного. Будберг утверждает, что Горький в первую очередь простился именно с ней. «Он обнял М.И. и сказал: “Я всю жизнь думал о том, как бы мне изукрасить этот момент. Удалось ли мне это?” — “Удалось“, — ответила М.И. “Ну и хорошо!“»

Но Пешкова говорит, что это ее вопрос: «Не нужно ли тебе чего-нибудь?» — который не понравился всем — вернул умиравшего к жизни. «После продолжительной паузы A.M. открыл глаза, выражение которых было отсутствующим и далеким, медленно обвел всех взглядом, останавливая его подолгу на каждом из нас, и с трудом, глухо, но раздельно, каким-то странно чужим голосом произнес: „Я был так далеко, оттуда так трудно возвращаться“».

Но этот вопрос ли «вернул» его? Или укол камфары, который сделала Липа? Она вспомнила, что подобным образом когда-то спасла Горького в Сорренто. «Я пошла к Левину (врач Горького, потом казненный. — П.Б.) и сказала: “Разрешите мне впрыснуть камфару двадцать кубиков, раз все равно положение безнадежное”. Без их разрешения я боялась. Левин посовещался с врачами, сказал: “Делайте что хотите”. Я впрыснула ему камфару. Он открыл глаза и улыбнулся: “Чего это вы тут собрались? Хоронить меня собрались, что ли?”»

Вот и Черткова не может «поделить» Горького с другими. Хотя понятно, что ее положение в семье несравнимо с правами законной жены (Пешкова) и любимой подруги (Будберг). Не она, а Пешкова — жена. Не ей, а Будберг посвящен «Клим Самгин». Тем не менее Липа тоже пытается оговорить себе место. Оказывается, последней женщиной, с которой A.M. простился «по-мужски», была она. «16-го мне сказали доктора, что начался отек легких. Я приложила ухо к его груди — послушать — правда ли? Вдруг как он меня обнимет крепко-крепко, как здоровый, и поцеловал. Так мы с ним и простились. Больше в сознание не приходил».

Многое настораживает в воспоминаниях Чертковой. Но в то, что Горького вернуло к жизни именно впрыскивание камфары, поверить придется. Крючков вспоминал, что и доктора сперва думали сделать то же самое. Но Кончаловский сказал: «В таких случаях мы больных не мучаем понапрасну». Он понимал, что ударная доза камфары в принципе способна оживить Горького. Но только на короткое время. Зачем мучить его напрасно?

Медсестра решила иначе.

Улыбался ли он при этом и бодро шутил, как утверждает Липа, или говорил загробным голосом воскрешенного Елиазара, как вспоминает Екатерина Пешкова, но факт остается фактом. Горький… ожил.

Его вернули с того света. Ему «подарили» еще девять дней бытия.

Потом Екатерина Пешкова назовет это «чудом возврата к жизни»…

Трагический кордебалет

После первого укола ожившему Горькому делают второе впрыскивание. Он не сразу на это согласился.

Пешкова: «Когда Липа об этом сказала, А.М. отрицательно покачал головой и произнес очень твердо: "Не надо, надо кончать"».

Крючков вспоминал, что «впрыскивания были болезненны» и, хотя Горький «не жаловался», но иногда просил его «отпустить», «показывал на потолок и двери, как бы желая вырваться из комнаты».

Будберг: «Он колебался, затем сказал: "Вот здесь нас четверо умных, — поправился, — неглупых людей (М.И., Липа, Левин, Крючков). Давайте проголосуем: надо или не надо?"»

Крючков и Пешкова тоже вспоминают об этом странном голосовании.

Конечно, все голосуют «за»!

И вдруг мизансцена меняется... Появляются новые лица. Они ждали в гостиной. К воскресшему Горькому входят Сталин, Молотов и Ворошилов. Членам Политбюро уже сообщили, что Горький умирает. Они приехали и спешат проститься.

Будберг: «Члены Политбюро, которым сообщили, что Г. умирает, войдя в комнату и ожидая найти умирающего, были удивлены его бодрым видом».

Где-то за сценой — Генрих Ягода. Он прибыл раньше Сталина, и вождю это не понравилось.

Олимпиада: «В столовой Сталин увидел Генриха. “А этот зачем здесь болтается? Чтобы его здесь не было. Ты мне за все отвечаешь головой”, — сказал он Крючкову. Генриха он не любил».

Ягода почти свой в доме писателя. Недаром Липа всесильного руководителя карательных органов называет панибратски: Генрих. Но при Сталине Генрих тушуется. Сталин же ведет себя в доме Горького по-хозяйски. Шуганул Генриха, припугнул Пе-пе-крю. «Сталин удивился, что много народу: “Кто за это отвечает?” “Я отвечаю”, — сказал П.П. “Зачем столько народу? Вы знаете, что мы можем с вами сделать?” — “Знаю”. — “Почему такое похоронное настроение, от такого настроения здоровый может умереть!”»

Ну, а сколько, собственно, было народу? Если не брать в расчет врачей и прислугу, возле Горького — только его семья. Плохая или хорошая, но это — его семья. Сталин членом этой семьи не был.

Пешкова: «Через некоторое время (после первого впрыскивания камфары. — П.Б.) Ал. М. поднял голову, снова открыл глаза, причем выражение лица его необычайно изменилось. Оно просветлело, стало таким, как бывало в лучшие минуты его жизни. Он опять подолгу посмотрел на каждого и сказал: “Как хорошо, что всё свои, всё свои люди…”»

Так бы вот и умереть... Да, может быть, он, как и Егор Булычов, «не на своей улице жил». Но любил-то он многих... И его любили... Да, путаная была жизнь! С постоянными переездами. Со всей семьей, с врачами. Из Сорренто — в Москву. Из Москвы — в Сорренто. И еще — Горки. И еще — Крым. Потом Сталин запер в СССР. «В Крыму климат не хуже». И Сорренто, чудесный городок на берегу Неаполитанского залива, где море «смеется» под солнцем, остался вдали.

Вспоминает писатель Илья Шкапа:

«— Окружили… обложили… ни взад, ни вперед! Непривычно сие!»

Это сказал Горький осенью 1935 года в кабинете дома на Малой Никитской, готовясь к отъезду в Крым.

Но вот он, последний час... Все-таки все свои вокруг.

Пешкова, мать двух его детей... Правда, обоих уже нет. Младшая, Катя, умерла в младенчестве. Максим умер год назад при очень загадочных обстоятельствах. Будберг... Он любил ее страстно, ревниво. Особенно когда она не жила в его доме постоянно, как в Петрограде, в квартире на Кронверкском проспекте, а бывала наездами. Крючков... В последнее время он прятал от него письма и разную «лишнюю» информацию. То есть был как раз одним из тех, кто писателя «окружил и обложил». И все равно — свой, еще с петроградских времен. Липа... Тимоша... Соловей-Ракицкий... Так бы и умереть…

Зачем ему делали второй «удар» камфары?

«Хозяин» едет! И свои становятся только кордебалетом.

Будберг: «В это время вошел выходивший перед тем П.П. Крючков и сказал: “Только что звонили по телефону — Сталин справляется, можно ли ему и Молотову к вам приехать?” Улыбка промелькнула на лице А.М., он ответил: “Пусть едут, если еще успеют”».

Будберг: «Потом вошел А.Д. Сперанский со словами: “Ну вот, А.М., Сталин и Молотов уже выехали, а кажется, и Ворошилов с ними. Теперь уже я настаиваю на уколе камфары, так как без этого у вас не хватит сил для разговора с ними”».

Позвольте! Ведь только что врачи сказали жене, что «дальнейшее вмешательство бесполезно». Только что, посовещавшись — и Сперанский не мог оставаться в стороне, — они согласились «не мучить больного понапрасну».

«Уже я настаиваю»!

После этого голосование, которое предложил своим близким Горький, выглядит по-другому. Не разыгрывал ли Старик трагикомедию? Старик — прозвище Горького среди молодых писателей. В семье его называли ласково-насмешливо: Дука. «Старик» — одна из лучших пьес Горького. В ней хитрый и коварный старец, похожий на персонажа повести Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели» Фому Опискина, пытается обмануть обитателей имения. Есть образ старика и в одном из лучших рассказов Горького двадцатых годов — «Отшельник», где герой проповедует всеобщую любовь и жалость к людям. Вообще, образ старика, то злого, то доброго, но неизменно знающего о людях нечто такое, чего они сами о себе не знают, начиная с Луки в пьесе «На дне», сопутствовал Горькому всю жизнь. Так не издевался ли Горький таким образом над апофеозом казенщины, в которую хотели превратить его смерть?

«Надумали болеть!»

Вспоминает Пешкова:

«Приехали Сталин, Молотов, Ворошилов. Когда они вошли, А.М. уже настолько пришел в себя, что сразу же заговорил о литературе. Говорил о новой французской литературе, о литературе народностей. Начал хвалить наших женщин-писательниц, упомянул Анну Караваеву — и сколько их, сколько еще таких у нас появится, и всех надо поддержать…»

Сталин беспокоится:

—   О деле поговорим, когда поправитесь.

Горький переживает:

—   Ведь сколько работы!

Сталин строго шутит:

—   Вот видите… а вы… Работы много, а вы надумали болеть, поправляйтесь скорее.

И наконец — последний аккорд:

—   А быть может, в доме найдется вино, мы бы выпили за ваше здоровье по стаканчику.

«Принесли вино… Все выпили… Ворошилов поцеловал Ал. М. руку или в плечо. Ал. М. радостно улыбался, с любовью смотрел на них. Быстро ушли. Уходя, в дверях помахали ему руками. Когда они вышли, А.М. сказал: "Какие хорошие ребята! Сколько в них силы…"»

Но насколько можно доверять этим бодрым воспоминаниям Пешковой? Надо учесть, что в 1939 году она выправила свой устный рассказ, записанный летом 1936-го с ее слов сразу после чудесного возвращения Горького к жизни. С тех пор состоялись судебные процессы 36-го, 37-го и 38-го годов, на которых была разгромлена сталинская оппозиция, а образ Горького был внедрен в народное сознание в качестве «жертвы» этой оппозиции и «друга» вождя.

В 1964 году на вопрос американского журналиста и своего близкого знакомого Исаака Дон Левина об обстоятельствах смерти Горького Пешкова отвечала уже иначе: «Не спрашивайте меня об этом! Я трое суток заснуть не смогу, если буду с вами говорить об этом».

Ее можно понять. Можно понять и Будберг, наговорившую свои воспоминания через пять дней после смерти Горького, перед тем, как ее выпустили в Лондон. Она не могла не учитывать, что между тем, что она скажет, и ее отъездом существует прямая зависимость. Будберг утверждает, что в течение дарованных девяти дней жизни после смерти Горький только и думал о «сталинской» Конституции. Ее проект был опубликован как раз в эти дни.

Будберг: «Очень хотел прочитать Конституцию, ему предлагали прочитать вслух, он не соглашался, хотел прочитать своими глазами. Просил положить газету с текстом Конституции под подушку, в надежде прочитать “после”. Говорил: “Мы вот тут занимаемся всякими пустяками (болезнью), а там, наверно, камни от радости кричат”».

Через девять лет Олимпиада Черткова резонно возразит в своих воспоминаниях: «Если бы газета лежала под подушкой, я бы видела…»

Тем не менее в воспоминаниях Будберг проскальзывают и опасные замечания: «Приехавшие (Сталин, Молотов и Ворошилов. — П.Б.) с деланной бодростью (курсив мой. — П.Б.) заговорили о текущих делах». Из ее же воспоминаний следует, что Сталин с товарищами приезжали второй раз в два часа ночи. Но зачем?! Крючков относит этот ночной визит на 10 июня. Но почему ночью? Горький спал. Крючков и Будберг говорят, что Сталина «не пустили». Воспротивился профессор Кончаловский. Будберг утверждает, что не пустили она и профессор Ланг, а вот доктор Левин (впоследствии расстрелянный) «лебезил и говорил Сталину: „Ну, если вы так хотите, то я попытаюсь“ (что попытается? разбудить больного? — П.Б.)».

Визит Сталина с членами Политбюро в два часа ночи к смертельно больному Горькому сложно понять нормальному человеку. Хорошо известно пристрастие Сталина к ночным коллективным посиделкам с выпивкой и обсуждением важных государственных проблем. Молотов и Ворошилов входили в ближайшее окружение Сталина. Может быть, и в этот раз, 10 июня ночью, они просто решили изменить маршрут и заехать к Старику? Вино в доме есть. Подали ведь шампанское в прошлый визит, дабы отметить чудесное воскрешение Горького.

Согласно воспоминаниям Крючкова, третий — и последний — визит Сталина состоялся 12 июня. Горький не спал. Однако врачи, как ни трепетали они перед Сталиным, дали на разговор только десять минут. О чем они говорили? О книге Шторма про крестьянское восстание Болотникова. Затем перешли к «положению французского крестьянства» (воспоминания Будберг). Получается, что 8 июня главной заботой генсека и вернувшегося с того света писателя были женщины-писательницы, а 12-го стали французские крестьяне.

Будберг говорит, что 12 июня Горькому было очень плохо. То же подтверждается и врачебными хрониками: «…значительная общая слабость, спутанность сознания, часто цианоз. <…> Сидит. Время от времени дремлет. <…> Около 1 ч. дня вырвало свернутым молоком. <…> Дремлет сидя. Отек нижних конечностей»…

Однако после посещения Сталина, как вспоминает Будберг, Горькому стало гораздо лучше. И доктора это тоже подтверждают: «Сознание ясное <…> Пульс правильный».

Создается поразительное впечатление! Приезды Сталина волшебно оживляют Горького. (Если на минуту забыть об ударных инъекциях камфары.) Горький словно не смеет умереть без разрешения Сталина. Это невероятно, но Будберг прямо скажет об этом пять дней спустя после кончины писателя: «Умирал он, в сущности, 8-го, и если бы не посещение Сталина, вряд ли вернулся к жизни. Ощущение смерти было и 12-го». Именно в тот день Сталин приезжал в последний раз. После его посещения Горький проживет еще пять дней.

Семнадцать врачей круглосуточно бьются за жизнь государственно-важного пациента. Но спасает его мудрая беседа со Сталиным. О женщинах-писательницах и французских крестьянах.

«Надумали болеть!»

Фото предоставлено автором
Фото предоставлено автором

Боги и эскулапы

«Были у Вас в два часа ночи. Пульс у Вас, говорят, отличный (82, больше, меньше). Нам запретили эскулапы зайти к Вам. Пришлось подчиниться. Привет от всех нас, большой привет. И.Сталин».

Эскулап в римской мифологии — бог врачевания, и соответствует он греческому Асклепию. В переносном, ироническом смысле — это врач, медик. Кстати, Асклепий в греческой мифологии воскрешал мертвых.

Сталин умел быть ироничным.

Что же все-таки происходило?

Ведь Горький не входил в сталинское окружение. Сталин мог называть (и даже считать) его своим соратником, бывшим (все-таки бывшим!) товарищем по партии. Он мог называть (и даже считать) его своим другом. Но только не частью окружения. Положение Горького в СССР и во всем мире было слишком значительно, чтобы Сталин посмел бы без необходимости «вламываться» к нему ночью в дом, прекрасно зная о его физическом состоянии.

Впрочем, Ромен Роллан в «Московском дневнике» с удивлением замечает, как Сталин развязно подшучивает над Горьким во время застолья: «Кто тут секретарь, Горький или Крючков? Есть порядок в этом доме?»

Вячеслав Всеволодович Иванов, лингвист, сын советского писателя Всеволода Иванова, вспоминает (со слов отца), что Горький был возмущен резолюцией Сталина на поэме «Девушка и Смерть», начертанной во время визита Сталина осенью 1931 года. Вот ее точный текст: «Эта штука сильнее, чем “Фауст” Гёте (любовь побеждает смерть). 11/Х—31 г.».

Иванов: «Мой отец, говоривший об этом эпизоде с Горьким, утверждал решительно, что Горький был оскорблен. Сталин и Ворошилов были пьяны и валяли дурака…»

Вообще-то «валять дурака» было нормой в семье Горького. Там ценились острые шутки. Особенно когда появлялся неугомонный Максим. Но Сталин не был членом семьи. Как и Бухарин, который (о чем с не меньшим изумлением пишет Ромен Роллан) во время завтрака в Горках «в шутку» «обменивается с Горьким тумаками (но Горький быстро запросил пощады, жалуясь на тяжелую руку Бухарина)». И дальше: «Уходя, Бухарин целует Горького в лоб. Только что он в шутку обхватил руками его горло и так сжал его, что Горький закричал».

Горький не был вполне человеком партийного круга. Значит, попытка ночного вторжения была вызвана железной необходимостью. Ему, Сталину, это было зачем-то нужно. И 8-го, и 10-го, и 12-го ему был необходим или откровенный разговор с Горьким, или стальная уверенность, что такой же откровенный разговор не состоится с кем-то другим. Например, с ехавшим из Франции к умиравшему Горькому Луи Арагоном.

Отношение Сталина к чудесному воскрешению Горького не вполне понятно. Ясно только, что он смущен. И недоволен, что вокруг Горького слишком много людей. Особенно он недоволен присутствием Ягоды. На первый взгляд это кажется нелогичным. Кому же еще, как не главе НКВД, сторожить последнее дыхание (и последние слова!) государственного человека? С которым (это уже не секрет) у вождя с некоторого времени возникли разногласия. Который дружит с противниками Сталина — Рыковым, Бухариным, Каменевым. К которому даже старый враг Горького Григорий Зиновьев обращается за помощью из тюрьмы, зная, что в обычае Горького прощать своих врагов и помогать им в безнадежных ситуациях.

Ни письмо Зиновьева, ни письмо Каменева с такой же просьбой о помощи, посланные из тюрьмы, не были переданы Горькому. Это были гласы вопиющих в пустыне, «увы, не безлюдной», как любил говорить Горький. Но спасло бы Зиновьева заступничество Горького, если бы таковое состоялось? Нет, не спасло. Обречен был не только Зиновьев. Обречен был сам Горький. Слишком запутался. И даже если бы не грипп, не пекло, не майский ветер… И не смерть сына Максима…

«Погубили, плохо»

«Председательствующий. Подсудимый Крючков, поскольку вы подтвердили уже свои показания, данные на предварительном следствии, расскажите вкратце о ваших преступлениях».

Крючкова обвиняли в том, что он вместе с доктором Левиным по заданию Ягоды «вредительскими методами лечения умертвил» сына Горького Максима Пешкова. Но зачем? Если следовать показаниям других подсудимых, политический расчет был у «заказчиков» — Бухарина, Рыкова, Зиновьева и других «оппозиционеров». Они таким вот иезуитским способом хотели ускорить смерть самого Горького, выполняя задание их «главаря» Троцкого. У Крючкова, если верить его признаниям (а верить им практически нельзя), были свои, «экономические» задачи. Убивая Максима, он якобы надеялся стать собственником всего огромного творческого наследия писателя. Но каким образом? Для этого Крючкову следовало устранить еще и жену Горького Е.П. Пешкову, и его невестку Тимошу, и внучек Марфу и Дарью. Этого законного вопроса А.Я. Вышинский, который допрашивал Крючкова, подсудимому не задал.

«Крючков. Он (Ягода. — П.Б.) тогда говорил мне так: дело тут не в Максиме Пешкове — необходимо уменьшить активность Горького, которая мешает “большим людям” — Рыкову, Бухарину, Каменеву, Зиновьеву. Разговор происходил в кабинете Ягоды. Он мне говорил также о контрреволюционном перевороте. Насколько я помню его слова, он говорил о том, что в СССР скоро будет новая власть, которая вполне будет отвечать моим политическим настроениям. Активность Горького стоит на пути государственного переворота, эту активность нужно уменьшить. “Вы знаете, как Алексей Максимович любит своего сына Максима. Из этой любви он черпает большие силы”, — сказал он».

Налицо был самооговор. Крючков говорил как по-писаному. Причем писанному плохим литератором. Нестыковка была в том, что Горький как раз относился к породе людей, которых удары судьбы не ослабляли, а закаляли. Мобилизовали волю. Кто-кто, но уж Крючков, работавший с Горьким с давних пор, не мог этого не знать.

22 мая 1934 года, через одиннадцать дней после смерти Максима, Горький пишет Сталину:

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

Согласно разрешению Вашему посылаю Вам письма изобретателей Поспелова и Львова. Поспелов утверждает, что устрашающий шум — треск пулеметов, крики ура, топот конницы и т. д. — можно перенести в тыл позиции врага и этим смутить его. Сын мой видел электросварочный аппарат Львова в работе и говорил мне, что работает аппарат безукоризненно, — с техникой электросварки Максим был неплохо знаком, изучая ее в Италии. Львов — конструктор аэроплана “Сталь-2”, имеет орден Ленина. Болен: туберкулез и ревматизм, нужно бы усилить и улучшить его питание. Я очень прошу Вас предложить Серго Орджоникидзе вызвать Львова к себе и немножко приласкать его, позаботиться о нем, он человек высокой ценности.

Будьте здоровы».

Тем не менее есть несколько свидетельств, как внутренне тяжело переносил Горький потерю Максима. Его крымский шофер, сотрудник Главного управления НКВД Крыма Г.А. Пеширов (кстати, приглашенный на работу именно Максимом, который лично устраивал жизнь отца в Тессели) в своих воспоминаниях рассказывает: «Похоронив сына, А.М. вернулся в Крым, на дачу в Тессели. Работал так же, как раньше, так же вставал в определенный час, завтракал и шел в свой рабочий кабинет и работал до обеда. После обеда выходил в парк, но уже не работал, а только руководил нами (обитатели дачи, включая самого Горького, своими руками расчищали дорожку к морю от колючего кустарника. — П.Б.), а сам, опираясь на палку, ходил от костра к костру и своей палкой поправлял горящие ветки. Всем было ясно, что A.M. потерю любимого сына сильно переживает, и боялись, как бы он не слег».

В таких же мрачных тонах описывает Горького и комендант дома на Малой Никитской И.М. Кошенков. Судя по записи в дневнике от 28 мая 1934 года, Кошенков все-таки подозревал Ягоду и Крючкова в убийстве Максима. В дневнике рассказывается о том, как после смерти Максима Горький выходит в сад и подходит к бассейну, куда недавно пустили мальков окуня.

«— Где же рыба — мальки?

Я объяснил, что все погибло.

— Погубили, плохо, — с этими словами он ушел в столовую пить кофе».

Впрочем, здесь же Кошенков объясняет причину гибели мальков: рыба ушла в канализационную трубу, потому что кто-то сдвинул загораживающую сеть.

Потерянность Горького видна даже из таких вроде бы незначительных деталей, как дважды повторенные слова «посылаю Вам» в цитированном письме к Сталину, а также в ошибке в подписи под следующим письмом к вождю: «М. Пешков». Свои письма к Сталину он подписывал либо «А. Пешков», либо «М. Горький», но в данном случае произошло наложение подписей друг на друга. Но какое символическое! «М. Пешков» (Максим Пешков) как бы пишет Сталину рукой отца через тринадцать дней после своей смерти. Есть от чего вздрогнуть!

И все-таки — убили Максима или нет? Ответить на этот вопрос однозначно невозможно. И едва ли когда-нибудь станет возможно. Есть загадки истории, которые обречены быть вечными тайнами.

«В том, что Макса убили, сомневаться не приходится», — пишет Вячеслав Иванов. Эта его уверенность происходит от уверенности его родителей, которые были близки к Горькому, его семье и тем людям, которые семью контролировали. Так, Вячеслав Иванов откровенно пишет о близком знакомстве отца, писателя Всеволода Иванова, с самим Сталиным, Дзержинским и Ягодой.

Для устранения Максима, полагает Вячеслав Иванов, у Сталина были как личные, так и политические мотивы. Максим имел независимый характер и не желал считаться с тем, что отец является фигурой государственного значения и потому не может жить свободно. Будучи сам, еще со времен ЧК, тесно связан с органами, Максим Пешков пытался в обход Сталина и Ягоды обустраивать и регулировать жизнь в семье. Например, он запретил комендантам в Горках и особняка в Москве носить при себе личное оружие. «Мы частная семья», — говорил он.

В то же время Максим раздражал Сталина своей бесшабашностью. Однажды он, страстный автогонщик, обогнал на шоссе машину Сталина. Горький знал, что делать этого категорически нельзя, и сразу же поехал к Сталину с извинениями.

Но главная причина, считает Вячеслав Иванов, была политическая. Максим мешал Сталину контролировать отца через Крючкова. Кроме того, Иванов выдвигает любопытную гипотезу, что Максим, как и отец, был сам причастен к антисталинской оппозиции и даже ездил весной 1934 года в Ленинград с поручением к С.М. Кирову. Это произошло во время напряженной внутрипартийной борьбы на XVII съезде партии. Вскоре Киров был убит террористом Николаевым прямо в Смольном при загадочных обстоятельствах.

«В день убийства Кирова, — пишет Вячеслав Иванов, — Горький был на даче в Тессели. Утром он вышел в столовую, где была одна В.М. Ходасевич (художница и племянница поэта Владислава Ходасевича, в семье Горького ее звали Купчихой. — П.Б.). Было еще темно. Шторы были задернуты. Горький подвел Валентину Михайловну к окну, отодвинул занавеску и показал ей на чекистов, окруживших дачу сплошным кольцом и сидевших под каждым кустом в саду. Горький сказал ей, что они не охраняют его, а стерегут».

Максим мог оказаться жертвой политических интриг. Если так, то признания Крючкова на суде могли быть полуправдой. Еще Крючков признался, что по заданию Ягоды «спаивал» Максима.

О пристрастии Максима к алкоголю можно судить по многим свидетельствам. У Горького, который часто пил с гостями, такой проблемы не было. Ромен Роллан описывает пир, который устроили для него, а также для Сталина, Молотова, Ворошилова и Кагановича на даче Горького: «Стол ломится от яств: тут и холодные закуски, и всякого рода окорока, и рыба — соленая, копченая, заливная. Блюдо стерляди с креветками. Рябчики в сметане — и все в таком духе. Они много пьют. Тон задает Горький. Он опрокидывает рюмку за рюмкой водки и расплачивается за это сильным приступом кашля, который заставляет его подняться из-за стола и выйти на несколько минут. Ни у кого из присутствующих — даже у Крючкова, любящего его и присматривающего за ним, — не хватает смелости помешать ему нарушать запреты врача».

Напомним, что Горькому остается год до смерти. Но его «пьянство» никого не волнует. «Я должен добавить, — продолжает Ромен Роллан, — что в обычное время Горький всегда трезв и ест на удивление мало, даже слишком, но доктора Левина это не беспокоит: у Горького вне сомнений конституция человека, лучше приспосабливающегося к недостатку, чем к избытку».

С Максимом было сложнее… В своих воспоминаниях о Леониде Андрееве Горький приводит слова Андреева, сказанные ему: «Ты пьешь много, а не пьянеешь, от этого дети твои будут алкоголиками. Мой отец тоже много пил и не пьянел, а я алкоголик…» Невозможно было придумать лучшего способа убить Максима, чем напоить и оставить спать на холодном воздухе, зная о его слабости к алкоголю и наследственно уязвимых для пневмонии легких. Но если Сталин «заказал» Максима, то через Ягоду. Преданный Горькому секретарь Крючков в данном случае мог выступать только запуганным исполнителем. Таким образом, все могло происходить именно так, как рассказывал Крючков на суде. За исключением одной-единственной детали. Максим мешал не «большим людям» Рыкову, Бухарину, Зиновьеву и другим. Он мешал самому «большому человеку» в СССР — Сталину.

Самая непонятная фигура здесь — Крючков. Он — «крайний». Преданность его Горькому не вызывает сомнений. Доброе отношение к нему Горького – тоже. На плечах Крючкова — немыслимый груз. Он и секретарь, и охранник, и нянька Горького. Именно он ограничивает доступ к Горькому всевозможных людей. Особенно настырных писателей, которые ненавидят его за это. Именно он кладет на стол Горького не все приходящие к нему письма. Если бы он отдавал все, Горький читал бы письма «трудящихся» и «обиженных» с утра до ночи. И еще надо было следить, чтобы Горький меньше курил и «излишествовал». В то же время он обязан быть информатором Ягоды и Сталина и слушаться их указаний. Шутки и угрозы Хозяина («Кто здесь секретарь? Горький или Крючков?»; «Кто за это отвечает?»; «Вы знаете, что мы можем с вами сделать?») крутятся в его голове постоянно.

Чуткий к психологическим деталям Ромен Роллан понял жизненную драму Крючкова. В своем «Московском дневнике» он отмечает, что Крючков искренне любил Горького и понимал безнадежность своего положения.

Вот 9 июля 1935 года в Горки приезжают девяносто (!) писателей Москвы. Список огромен. Но он был бы еще больше, если бы Крючков с Ягодой не сократили его. Отлученные от высокой встречи, естественно, ненавидят Крючкова. И пишут на него доносы. Не на Ягоду же.

«Оберегая больного А.М. Горького от натиска посетителей, — считает побочная дочь Крючкова Айна Петровна Погожева, — его секретарь стоял между ним и армией молодых, напористых советских писателей и разнообразных просителей. Он играл роль “фильтра”, принимал “удар” на себя и ясно осознавал, какую массу врагов он наживает. “Мне это отольется…” — говорил он обреченно. В самом деле, и по сей день авторы статей о последних годах жизни Горького называют Крючкова «тайным агентом НКВД» и либо намекают, либо прямо говорят о его участии в убийстве Горького и сына Максима. Но на каком основании? Какие на этот счет имеются документы? Пока в архиве КГБ-ФСБ ни личного дела, ни удостоверения “агента” Крючкова никто не видел. Зато историк Шенталинский обнаружил следы “дела Крючкова”, которые говорят о том, что за ним, как за Горьким, шла слежка».

В связи с «делом Горького», сфабрикованным на процессе, пострадал не один Крючков, но и его близкие. Вот жуткий мартиролог фамилии Крючковых: «12 марта 1938 года расстрелян П.П. Крючков (отец секретаря Горького), всю жизнь верой и правдой служивший своему Отечеству. В 1956 году он посмертно реабилитирован за отсутствием состава преступления. 15 марта 1938 года расстрелян Петр Петрович Крючков (секретарь Горького). В 1988 году он посмертно реабилитирован за отсутствием состава преступления. 17 сентября 1938 года расстреляна Крючкова Елизавета Захаровна, жена Петра Петровича. В 1956 году она посмертно реабилитирована за отсутствием состава преступления. После всех этих расстрелов в сумасшедшем доме умерла родная сестра Петра Петровича, Маргарита Петровна».

Даже если Крючков и был виновен в гибели Максима, это был запуганный исполнитель чужой воли. Или нескольких воль. В каких бы разногласиях ни находился он с Максимом, скорая смерть Горького никак не могла отвечать его жизненным планам. В качестве секретаря Петр Крючков был фигурой влиятельной. После смерти Горького он превратился в обычного чиновника.

И его вскоре расстреляли...

Версий о том, с кем именно пил Максим 2 мая 1934 года и кто именно «забыл» его в парке, существует несколько. В тот день в Горках-10, конечно, было много народу в связи с праздником. И пили с Максимом и Горьким все.

На процессе Крючков заявил, что он напоил Макса и оставил спать на открытом воздухе. Но в воспоминаниях близкой к семье Горького Алмы Кусургашевой есть другая версия этой истории.

«Максим прожил на этой земле всего тридцать шесть лет. Он умер от крупозного воспаления легких 11 мая 1934 года. Смерть его была окутана тайной, которая стала почти непроницаемой после правотроцкистского процесса. Я знаю, что обвинение в смерти Максима было предъявлено Крючкову и доктору Левину. Меня уже тогда поразила нелепость этого обвинения. На протяжении всех восьми лет моего знакомства с этой семьей я видела только теплые дружеские отношения этих людей. В те злополучные майские дни меня в Горках не было, но несколько лет спустя я узнала правду от сестры Павла Федоровича Юдина (секретарь Оргкомитета Союза советских писателей. — П.Б.). — Любови Федоровны Юдиной, с которой я дружила.

В майский праздник 1934 года на даче у Горького в Горках собралось, как всегда, много гостей… Юдин и Максим, прихватив бутылку коньяка, пошли к Москве-реке. Дом стоял на высоком берегу, для спуска к реке была построена длинная лестница, а перед лестницей симпатичный павильон-беседка. Зайдя в беседку, они выпили коньяк и, спустившись к реке, легли на берегу и заснули. Спали на земле, с которой только что сошел снег. Юдин-то был закаленный, он «моржевал», купался в проруби, что вызывало интерес и восхищение. Максим же, прожив довольно долгое время в теплой Италии, закаленным не был. Да и вообще он не обладал крепким здоровьем. Юдин, проснувшись раньше, не стал будить Максима и пошел наверх, к гостям.

В это время из Москвы приехал П.П. Крючков, задержавшийся в городе по делам. Он встретил поднимавшегося по лестнице Юдина и спросил: «А где Макс?» Юдин ответил, что он спит на берегу. Узнав об этом, Крючков быстро сбежал по лестнице к реке. Он разбудил Макса и привел его домой. К вечеру у того поднялась высокая температура, и через несколько дней он скончался от крупозного воспаления легких. Врачи делали все, что было возможно, но спасти его не удалось. Ведь тогда не было пенициллина…»

По этой версии, Крючков не только не убивал, но, напротив, пытался спасти Максима. И если это правда, то самооговор на суде был для него вдвойне мучительным.

Едва ли когда-то документально будет доказана или опровергнута версия убийства сына Горького. Документов такого сорта история предпочитает не оставлять, вынуждая нас довольствоваться слухами и собственными симпатиями и антипатиями к героям прошлого.

Фото предоставлено автором
Фото предоставлено автором

Золотая клетка

Горький — в «золотой клетке». Он мечется, однако старается убедить себя и других, что все в полном порядке. Но Л.А. Спиридонова в книге «Горький: новый взгляд» (М.: ИМЛИ РАН, 2004) приводит документ, обойти который, как это ни грустно, нельзя. Секретный лист хозяйственных расходов 2-го отделения АХУ НКВД: «По линии Горки-10. По данному объекту обслуживалось три точки: дом отдыха Горки-10, Мал. Никитская, дом в Крыму “Тессели”. Каждый год в этих домах производились большие ремонты, тратилось много денег на благоустройство парков и посадку цветов, был большой штат обслуживающего персонала, менялась и добавлялась мебель и посуда. Что касается снабжения продуктами, то все давалось без ограничений.

Примерный расход за 9 месяцев 1936 г. следующий:

а) продовольствие, руб. 560 000

б) ремонтные расходы и парковые расходы, руб. 210 000

в) содержание штата, руб. 180 000

г) разные хоз. Расходы, руб. 60 000. Итого: руб. 1 010 000

Кроме того, в 1936 г. куплена, капитально отремонтирована и обставлена мебелью дача в деревне Жуковка №75 для Надежды Алексеевны (невестка Горького. — П.Б.). В общей сложности это стоило 160 000 руб.».

Для справки: рядовой врач получал в то время около 300 рублей в месяц. Писатель за книгу — 3000 рублей. Годовой бюджет семьи Ильи Груздева, первого биографа Горького, составлял около 4000 рублей. Семья Горького в 1936 году обошлась государству примерно в 130 000 рублей в месяц...

Горький не мог не понимать всю ложность своего положения, явившегося печальным следствием его немыслимо запутанной жизни, его великих творческих замыслов и до конца так и не понятых людьми духовных исканий. Но в результате этих исканий оказалось погребенным самое ценное и труднообъяснимое в мировоззрении Горького — его великая идея Человека, разменянная в конце его жизни на множество пострадавших, да и просто загубленных человеков.

Официальная дата смерти Горького (Алексея Максимовича Пешкова) — 18 июня 1936 года. Но уже 8 июня писатель находился в состоянии, очень близком к смерти. Девять дней его полубытия (не считая последней ночи, когда он был без сознания) за доступ к его телу и за его последнее слово бились различные силы. Но душа «застегнутого на все пуговицы» Горького была вне их досягаемости. О чем он думал? Что вспоминал? Ведь считается, что в памяти умирающего человека проносится вся его жизнь…

Комментировать Всего 31 комментарий

Ужасно, трагично. Смерть сына нелепая, ранившая так глубоко Горького. В отрочестве Горький был одним из любимых писателей. Спасибо автору. Появилось желание перечитать.

Огромное спасибо и наилучшие пожелания автору! С нетерпением жду выхода книги.

Да, смерть Максима была нелепой! Но удивительна реакция Горького на сообщение о смерти сына. Он сидел в комнате вместе с профессором Сперанским и обсуждал проблему долголетия. Когда ему сообщили, что Максим умер, Горький сказал: "Это уже не тема". То есть как бы не о чем говорить. Это вообще характерно было для него, такое высокомерно-презрительное отношение к смерти.

Я, конечно, не могу судить точно, но такое отношение к смерти, на мой взгляд, это попытка обмануть ее, когда она идет по пятам.

А вообще, это замечательно, что Вы написали такую книгу. Мне кажется, Горького не заслуженно как-то забывают.

 А стоит вспоминать, особенно Несвоевременные мысли.

Горько начинал жить, сладко пожил, умирал горько ...

меня сильно привлекла фотокарточка Горького в наушниках -- вИдение Никиты МихАлкова, потомка царского постельничьего, на съемках "Утомленные солнцем 1937"

НЕ помню. Пересматривать не буду. Поищу в инете.

Очень точное замечание о смерти, которая идет по пятам. У Горького есть ранняя поэма в прозе под названием "Человек". Там гордый Человек шествует "вперед и выше", а рядом с ним "немая и таинственная Смерть". Если взглянуть на это с вашей точки зрения, то это очень похоже на бегство.

Поэма очень, на мой взгляд, максималистическая, ни тени снисходительности к человеку. А сам стиль изложения, поэтическая проза, мне кажется, это апогей вдохновения, возвышенного, романтического.

Не просто максималистичная, а убийственная по отношению к живым людям! Кстати, современники Горького эту поэму не приняли решительно, все! И Чехов, и Толстой, и Короленко были ею возмущены. Только Леонид Андреев Горького поддержал, но они тогда очень дружили. Но вообще, приятно, что вам нравится ранний Горький. Мне тоже он дорог: с одной стороны, романтический, максималистичный, а с другой - какой-то мудрый, насыщенный философией и влюбленный в возвышенный образ Человека. Первый же его рассказ - "Макар Чудра" - предъявляет очень яркого писателя, ни на кого не похожего. И это сразу поняли современники, что пришел какой-то совсем новый писатель. В сегодняшней литературе таких явлений не происходит. Чтобы вот так сразу все сказали: "Ах!"

Да, согласна с Вами полностью. В этом максимализме много иделаизма, и именно в 16-18 лет это очень развивает душу. Потому что воспринимается как постулат, к которому нужно стермиться.

А что до литературы. То сейчас, конечно очень трудно сказать - "Ах"!  Вы правы. Хотя, может быть я не то все читаю, да и вообще, может надо обратиться к старой доброй классике?))

Нет, современную литературу все-таки читать нужно. Сейчас как раз не самая плохая ситуация в прозе. Вот я сейчас дочитываю роман Улицкой "Зеленый шатер", до этого читал Славникову "Легкая голова", Рубину "Синдром Петрушки", еще раньше Сенчина "Елтышевы", Иличевского "Перс"... Это все очень сильная проза. Или вот рекомендую: Эргали Гер "Кома", - только что вышла в АСТ. Прилепина скоро выйдет новый роман "Черная обезьяна". Очень разные авторы, но это серьезный уровень литературы. А если не будем читать, то ее и не будет, современной русской литературы. Будем читать только переводную... А это неправильно.

Эту реплику поддерживают: Андрей Любалин

Спасибо Вам большое) давно я не покупала новых книг. Вот с этим списком и поеду в Москву на Тверской)) Время бы только найти для чтения))

Совсем недавно Сноб публиковал фрагмент из Вашей книги о Толстом, ключевой темой которого был уход из Ясной Поляны и смерть Л.Н. Теперь аналогичный сюжет с М.Горьким: смерть в "золотой клетке" сталинского режима. Мне интересно Ваше мнение: оба этих финала  сумели заново прояснить Вам характеры и личность самих писателей? Какая тайна открылась Вам в этих последних днях и часах? И что в судьбе М.Горького так и остается до сих пор скрытым  и не разгаданным для исследователей его жизни и творчества?            

Да, порой мне кажется, что я занимаюсь «уютным гробокопательством», как Александр Блок язвительно писал по поводу всех литературных биографов. Но если говорить серьезно, то смерть писателя гораздо больше проясняет его судьбу, чем рождение и даже процесс жизни. В смерти фокусируется вся его судьба, и то, что Толстой ушел из Ясной Поляны, а Горький был заперт в «золотой клетке» сталинского режима, конечно, говорит о них больше, чем тот факт, что Толстой служил на Кавказе, а Горький принимал участие в революции 1905 года. И вообще, для великого писателя смерть – это второе рождение, потому что только после смерти мы можем говорить о нем как о законченном феномене. И уже совсем иначе оценивать всё, что он написал.

Все равно я мало понимаю, что происходило тогда с Горьким. В сцене, когда ему сообщают, что умер сын, он проявляет вершины стоицизма, в то время как все подмечают, что Горький был сентиментален и мог прослезиться от какого-нибудь неказистого рассказа. И в то же время усы его напоминают о воздействии ницшеанства, которым и можно объяснить отчасти стоицизм. Тем не менее он покупается Сталиным - и главное, что ему вождь предложил - не золотая клетка, а статус первого пролетарского писателя. На мой взгляд, настоящего художника невозможно купить даже за такую цену, ибо ему не может даже в такой сделке отказать эстетическое чувство. Следовательно, мы имеем дело не столько с человеческой трагедией, но и в равной степени с трагедией творческой.

Охо-хо, Александр! Если бы всё можно было объяснить такими отвлеченными категориями... Всё ведь было очень конкретно. Например, мы не учитываем того важного обстоятельства, что Горький уезжал в СССР из фашистской Италии, где его начинали преследовать как "коммуниста". Для парижской эмиграции он был чужой, да и слишком крупная по международным меркам фигура, чтобы согласиться на роль рядового русского эмигранта. Да, он привык жить на широкую ногу, была большая "семья". Тимоша, жена Максима, одевалась в самых дорогих парижских салонах, а Нина Берберова помогала ей платья выбирать. Максим в Италии гонял на мотоцикле, а в СССР на итальянской "Лянче". Ну и так далее. 

Но самое, конечно, главное, что Горький был натурой деятельной, страстно любил культуру, науку, и Сталин действительно дал ему возможность руководить этим всем в СССР, не отказывал ему в финансировании любых, даже самых радикальных проектов. Кстати, фундаментальная наука в СССР очень многим обязана Горькому.

Творческого кризиса, как такового, не было. Он пишет "Рассказы 1922-24 гг.", "Заметки из дневника", "Егора Булычова" и, наконец, "Самгина".

Скорее, был кризис судьбы. Горький был все-таки человеком 19 века, имел опыт общения с Толстым, Чеховым, Короленко, Блоком... А в конце жизни был окружен всеми этими "галифе", причем понимал, что от них целиком зависит: он сам, его "семья". Заплачешь тут...

Ницшеанцем он был, верно... Но усы такие же были и у Марка Твена.

Самое главное, говоря о позднем Горьком, нельзя выносить однозначных суждений. Это была очень пестрая судьба. Кажется, у Ницше есть понятие "пестрой" личности, не помню точно.

Павел, разумеется, все очень пестро и не однозначно. Но променять Бунина и Чехова на усатого убийцу - это разве не провал эстетического в писателе? Разумеется, обрастая недвижимостью и движимостью, человек лишается большого количества степеней свободы. Но Бунин нищенствовал, и ничего страшного в этом не видел. Отчего же Горькому было не уехать в Америку, подальше от фашистов и коммунистов? Все-таки свобода была ему не по плечу.

Начнем с того, что на семейном "балансе" Бунина никого, кроме его преданной жены и инвалида Зурова, не было. Тем не менее, Бунин проявил неслыханную публицистическую активность, чтобы опорочить Горького в глазах мировой общественности как "коммуниста" и бездарность в разгар Нобелевской гонки, которую Бунин выиграл не только благодаря своему художественному таланту, но и общению с родственниками Нобеля и целому ряду выступлений против Горького, без помощи которого, как издателя "Знания", Бунин не стал бы так знаменит в России. Вы что, всерьез думаете, что Бунин был свободным человеком? А Вячеслав Иванов, который жил в Англии как "командировочный" из СССР? А Куприн, который вернулся в СССР делать бесплатную операцию от рака, которую бы ему во Франции не сделали? Чехова в живых не было. Но сестра его, как директор чеховского музея, жила здесь, а не в эмиграции.

То, что Сталин "усатый убийца", мы сейчас знаем. А в 1928 году, когда Горький возвращался в СССР, это был руководитель передовой страны, на которую с восторгом смотрела вся левая европейская интеллигенция. А в Европе было "холодно", а в Италии "темно". А в Америке началась Великая депрессия. А в СССР молодые писатели издавали книги и получали приличные гонорары. И писали Горькому: "Максимыч вернись! Ты наш рулевой!"

Обо всем надо судить "изнутри". Иначе - бессмысленно.  

Эту реплику поддерживают: Александр Иличевский

Разумеется, судить необходимо изнутри, а не с высоты столетия. Вопрос о "нобелевской гонке" мне кажется предельно сомнительным. Бунин не был во всех отношениях приятным человеком и святошей. Для меня ясно здесь одно - талант Бунина не сопоставим с талантом Горького, и Бунин, в отличие от последнего, нобелевку заслуживает. Впрочем, премию давали и Шолохову. А то, что Сталин убийца и т.д. - достаточно было гражданской войны, чтобы понять, куда придется вернуться. Скорее всего, Горький по крови был близок тому строю - в общем-то весь спектр поставленных на службу новому строю художественных приемов по праву наследует Горькому. Советским писателям не мыслимо - и смертельно опасно было писать лучше Горького. Эстетически это его характеризует не меньше, чем возвращение.

Сравнивать Горького и Бунина как художников, на мой взгляд, бесперспективно, здесь вступают в силу чисто вкусовые категории. Впрочем, сам Горький публично признавал, что Бунину как художнику нет равных; это едва ли не единственный случай, когда писатель публично восторгается талантом того, что его публично же называет бездарностью.

Сравнивать можно человеческие качества обоих. Бунин - великий эгоист, который всю жизнь любил из современников только себя и очень ревниво относился к успеху других. Горький, при всех его пороках, любил литературу вокруг себя. Возле него непрерывно "паслось" большое количество писателей, и тот же Бунин до 1917 года был одним из "пасомых". До 1917 года Бунин в письмах Горькому клялся в любви и преданности, а после 17-го вдруг "открыл" для себя, какой Горький плохой.

Впрочем, все это из разряда писательской цеховой жизни.

А вот то, что Горький "по крови" был близок совдепии, это серьезный вопрос. Но что значит "по крови"? По социальному происхождению? А Шаляпин? Нет, тут, мне кажется, тоже все гораздо сложнее. Горький был сторонником активного вмешательства в жизнь. Он не был просто человеком искусства, он был социальный реформатор, активный общественник и, увы, человек, склонный участвовать в политических интригах. Поэтому его "прибивало" то к Ленину, то к Сталину, чего с Буниным, конечно, случиться не могло.

Ну так что же теперь? Бунин есть Бунин, а Горький есть Горький. Я вот закончил Литературный институт имени Горького, а не Бунина. Невозможно представить, чтобы Бунин создавал какие-то литературные институты. Я Горькому благодарен за Литинститут, в котором мне, кстати, читали прекрасные лекции о Бунине.

Все было торжественно-просто:

Чуть с бронзы покров соскользнул,

Как вширь, до вокзала и моста,

Разлился восторженный гул.

День мчится - народ не редеет:

Ложится венок на венок,

Слова "ОТ ПРАВИТЕЛЬСТВА" рдеют

На камне у бронзовых ног.

Но, чуждый полдневному свету,

Он нем, как оборванный звук:

Последний, кто нес эстафету

И выронил факел из рук.

Когда-то под аркой вокзала,

К народу глаза опустив,

Он видел: Россия встречала

Его, как заветнейший миф.

Все пело! Он был на вершине!

И, глядя сквозь слез на толпу,

Шагал он к роскошной машине

Меж стройных шеренг ГПУ.

Все видел. Все понял. Все ведал.

Не знал? обманулся?.. Не верь:

За сладость учительства предал

И продал свой дар. А теперь?

Далеко, меж брызг Укарвайра,

Гоним он нездешней тоской,

Крича, как печальная кайра,

Над огненной ширью морской.

Все глуше мольбы его, тише...

Какие столетья стыда,

Чья помощь бесплотная свыше

Искупит его? и когда?

(Д. Андреев)

Я не знал этого стихотворения Даниила Андреева, спасибо! А вы знаете, что Даниил был крестником Горького? Правда "заочным". Горький был в эмиграции после событий 1905 года. Даниил, сын друга Горького Леонида Андреева, родился в Германии в 1906, и его мать, жена Леонида Андреева Александра Михайловна, сразу умерла от родовой горячки. Леонид Андреев впал в чудовищную депрессию, а Даню отправили в Москву к бабушке и крестили в Москве, а крестным отцом его был записан Горький. Такая вот странная история. Стихотворение сильное! Но очень прямолинейное по мысли, как, к сожалению, все стихи Даниила Андреевна. В прозе своей визионерской он был, мне кажется, интереснее. Но все равно - сильные стихи!

Да, про крестника я знаю. Рад, что стихи понравились. Вообще то я не сторонник прямолинейности, но в случае с Горьким, мне кажется, она оправдана. Да и не прямолинейность это, а краткость. Сестра таланта.

Я имею в виду другую прямолинейность - духовную. Я, например, не решился бы представлять себе загробные мытарства Толстого или Горького. Поэтому когда я слышу, что Толстой за свое еретичество горит в аду, или что-то подобное слышу о Горьком, мне становится не по себе. Но у Даниила Андреева получился все-таки романтичный образ. Только он больше соответствует раннему Горькому. А поздний Горький прошел огонь, воду и медные трубы. Он сделал много ошибок, но и много добра. Так что я не смог бы провести здесь прямую линию.

Если оставить ад в стороне, то Андреев совершенно правильно выделил главную пружину действий Горького ("сладость учительства") и его вину (искажение светлых идей). Сколько бы он не сделал добра, но став подпоркой чудовищного режима (он знал о нем все, не маленький, с вождями общался и на Соловки ездил), принимая участие в гротескных поездках на Беломор канал он заслужил одно: презрение.

Я иначе на это смотрю. Вы ищите виновных, а это в принципе неверный путь. И меня давно не убеждают громкие метафоры, вроде "стал подпоркой чудовищного режима". Что он все знал, это верно. Что позволил себя в это втянуть - тоже верно. Ну, так он и раньше позволял себя во многое втягивать, например, в очень сомнительные финансовые потоки РСДРП. Я даже больше скажу: Горький не подпоркой этого режима был, а довольно деятельным его участником. Слова "человеческий материал" ему не Сталин на кончик пера повесил, это чисто горьковское выражение. И "сладость учительства", конечно, была; невозможно читать его поздние статьи, где он "прорабатывает" писателей; сама лексика и фразеология их невыносима. Я абсолютно далек от того, чтобы Горького оправдывать, а уж тем более - превозносить. По мере открытия разных материалов (например, его переписки со Сталиным) открываются довольно страшные вещи. 

Но презирать Горького - увольте! Меня его фигура, скорее, изумляет! Вот так распластаться на два столетия, две абсолютно разные этики и эстетики, от бесед с Толстым до дружбы с Ягодой, от переписки с Розановым до переписки со Сталиным. Но при этом, заметьте, и Толстой, и Ягода, и Розанов, и Сталин осознавали, что это огромная личность, что с этим "цеховым малярного цеха" все очень непросто.

Нет ни одной заметной фигуры рубежа веков, которая не оставила бы о Горьком хоть какой-то суждение. И какие! Тот же Леонид Андреев от объяснений в любви до позднего: "Убийца!"

А вы говорите: презрение. Ну так-то легко. Презираешь Горького, значит, сам стоишь выше него. Я так не могу, извините.

Вы удивительно ярко живописали его портрет и чувство, которое я к нему испытывал, от этого только укрепилось. Разумеется, это была фигура немалого масштаба, но тот выбор, который он сделал в жизни, диктует отношение к нему. Человек имел высшее в мире богатство, - талант и все променял - на что? Общался с Толстым, Чеховым, Буниным и стал есаулом в разбойничей шайке...

Я думаю, что выбора у него как раз и не было. Горький был личностью фатальной. Он писал об этом в письме к Чехову еще будучи молодым: "... впереди ждет меня крушение... но мне все равно, я ничего не боюсь и ни на что не жалуюсь". (Проблема в том, что в крушении этом пострадал не он один.)

Я думаю, что судьба стала преследовать Горького с того момента, как он ребенком заразил холерой отца, выжил сам, но умер отец, и мальчик стал невольным отцеубийцей и главной помехой матери на пути ее женского счастья, как она его понимала.

Посмотрите: все герои раннего Горького абсолютно роковые люди, одержимые жаждой гибели. И если бы это было просто романтическое преувеличение, Горький так и остался бы заурядным писателем начала века, вроде Скитальца. Но тут был реальный масштаб личности. И вот Горький всю жизнь считал, что он преобразует действительность, а на самом деле его со страшной силой нес "рок событий".

Так я думаю. Об этом моя книга. О невозможности предоления судьбы даже такой сильной личностью, как Горький.

Про самоубийство Маяковского тоже есть теории, что его убили. Про это уже была литература.

Вы не планируете изучать-писать про Маяковского?

Кажется, Маяковским занимается Дмитрий Быков. Лично я почти не сомневаюсь, что он застрелился сам. В 2005 году вышла очень любопытная книга "Следственное дело В. В. Маяковского". Главным открытием для меня было то, что Маяковский, оказывается, крепко задолжал налоговым органам, отсюда эти страстные стихи "Разговор с фининспектором о поэзии". Напомню: "Гражданин фининспектор! Простите за беспокойство. Спасибо... не  тревожьтесь... я постою... У меня к вам дело деликатного свойства... Вы требуете с меня пятьсот в полугодие и двадцать пять  за неподачу деклараций..."  и т. д. - всё это, разумеется, "лесенкой".

Порой мы мало придаем значения таким вот бытовым вещам, а как раз они играют в жизни писателей очень существенную роль, потому что артистические натуры особенно болезненно переживают подобные вещи.

Конечно, Маяковский не из-за налогов застрелился, но все вокруг него так складывалось, что он был не жилец на этом свете. Горький - это другая история...