Как выращивать ученого

Успешные ученые делятся воспоминаниями детства и дают нам советы: чем мы можем помочь маленькому исследователю, чем помешать, а чем разозлить до белого каления

+T -
Поделиться:

Ощущение, что в семье растет ученый, возникает у многих: все эти набоковские сачки и банки, все эти бесконечные названия динозавров или непрерывные взрывы и опыты в нашей гостиной.

Возникает желание поддержать, развить, углубить и сфокусировать эти амбиции. Мы решили расспросить ученых ― участников проекта «Сноб», как они росли. Что сказалось на их успехе?

Выяснилось, что главное — не мешать и не закидывать бессмысленным валом развивающих игрушек и потоком некритически усваиваемой информации. Некоторые ингредиенты успешного коктейля кажутся безвозвратно утраченными: эти дети спасались в науке от советской действительности, имели отличную дворовую компанию, а вузовский учебник генетики казался восьмикласснику сладким запретным плодом. Чем мы заменим эти обстоятельства и надо ли это делать? Возможно ли?

Биофизик и просветитель Борис Беренфельд рассказывает о том, что ученомуполезно расти как трава во дворе. Физик Алексей Цвелик, наоборот, говорит о пользе формального обучения. Генетик Сергей Миркин вспоминает, как чтение и науки защищали его от ужасов повседневности. Генетик Руслана Радчук благодарна родителям за то, что они сначала разбудили в ней любознательность, а после не мешали

 

Комментировать Всего 20 комментариев

Я рос заброшенным: отца выпустили из тюрьмы только в 1953 году (мне было шесть лет), мать работала день и ночь, я ходил в детский сад. У меня было очень мало игр, игрушек, но те, что были, заставляли меня жить в режиме непрерывного исследования. Конструктор из планок с дырочками и гаек позволял сделать много разных вещей. Механика, разложение сил, превращение движения из поступательного во вращательное — мне было меньше шести лет, и все это я постигал не через рассказы, а через деятельность, самостоятельное исследование. Нынешний ребенок перегружен игрушками и головоломками: эта не получилась — брошу и возьму другую.

Читать дальше

Я разрабатываю образовательные программы в США и придаю большое значение метапознанию, способности уже в младшей школе самостоятельно оперировать полученными знаниями для выяснения истины. Ошибка думать, что роль родителей — как можно больше объяснить и рассказать. Напротив, нужно дать базовые знания и умение ими пользоваться. Тут есть проблема: большинство людей, если их спросят, почему вода при комнатной температуре жидкая, начнет вспоминать, как это объясняли в школе, а не попытается объяснить это явление на основе базовых фактов. В России принят новый образовательный стандарт в младших классах, направленный на выработку именно этого умения — время покажет, удастся ли воплотить такой подход на практике.

Большую роль играла дворовая среда — и это, кажется, утрачено навсегда. Я показывал друзьям что-то, чему научился: выжигать лупой или делать модели кораблей. Эта среда одновременно поощряла мои открытия и расширяла их, потому что я всегда у кого-то учился и кого-то учил.

Свернуть

Эту реплику поддерживают: Сергей Чекинов

Я не сторонник свободного обучения, когда ребенку все предоставляется открывать самому. Такое обучение хорошо только на начальной стадии, когда речь идет о формировании интересов. Формальное обучение совершенно необходимо, начинаться же оно должно с таблицы умножения и правил грамматики, от простого — к сложному.

Нельзя учить ядерную физику, не изучив простой механики. Может быть, кварки и черные дыры интереснее движения воды по трубам, но понять в них ничего нельзя, пока не усвоишь элементарных вещей. Я был совершенно шокирован, взяв в руки английский «учебник» физики, по которому учился мой сын, где вся эта метода поставлена с ног на голову «прогрессивными» педагогами.

Читать дальше

Учась в школе, я интуитивно понимал и с энтузиазмом решал задачи как по математике, так и по физике, далеко выходящие за пределы школьной программы. Одна такая задача пробудила мою страсть к физике, но я был готов к этому пробуждению только благодаря прочной базе.

В восьмом классе нам задали задачу: пуля известной массы, летящая с такой-то скоростью, попадает в большой кусок льда заданной температуры. Нужно посчитать, сколько льда расплавится. Я был поражен тем, что такое видимое, зримое движение пули превращалось в скрытое от глаза движение молекул льда, являвшееся нам в виде медленного расплывания мокрой лужи. Следствие тут не вытекало из причины с такой наглядной очевидностью, как при столкновении двух биллиардных шаров. Тут была метаморфоза, превращение одного в нечто качественно другое, совершенно на него не похожее. И все это я, школьник, мог посчитать и предсказать. Оказалось, что для ума, вооруженного знанием законов природы, вещи, не зримые глазу, являлись очевидными. Ум видел то, что не мог видеть глаз. И осознание этого «для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья, бессмертья, может быть, залог» (Пушкин). Это поразило меня тогда, это поражает меня до сих пор, на этом стоит все мое жизненное кредо.

Свернуть

Эту реплику поддерживают: Сергей Чекинов, Ирина Столярова

Как же здорово сказано: в основе - удивление. Ничего с ним по эффекту не сравнится. Класс.

Кто то из великих сказал, что удивление -начало философии. Я ведь доктор философии, хотя и натуральной.

Мне кажется, человек делается ученым от несчастного детства. Мне было четыре года, когда умер папа. Я рос очень нервным и грустным мальчиком, и когда особенно сильно расстраивался, начинал подолгу качать головой из стороны в сторону. Мама волновалась, а доктор сказал: обыкновенный невропат!

У меня была страсть: я очень любил читать. Читал все что мог, и это примиряло меня с невеселой действительностью. Кругом был СССР, страшная несвобода, я понял это в семь лет. Помню, перед тем как отправить меня в первый класс, мама строго сказала: «Никогда не повторяй в школе то, что ты слышал дома!» Это, наверное, многим детям тогда говорили, но от этого не легче.

Меня воспитывали три женщины: мама и две ее старшие сестры. Они меня очень любили, но и немного раздражали своей столь типичной для России эмоциональностью: они то громко смеялись, то громко плакали, а я старался максимально дистанцироваться, мне казалось, что мир книг содержит спасительную холодность и рациональность.

Читать дальше

Сначала я хотел быть поэтом. Потом, лет в 11, прочитал стихи Бродского и подумал, что так хорошо я не напишу, и завязал с этим. Старшая сестра отвела меня в Исторический музей, в кружок, где в экспедициях изучали археологию Северного Причерноморья — так я решил стать историком. Мне было 13-14 лет, мама страшно испугалась: ты что, в СССР нельзя заниматься историей, это очень политизировано. Я ей не поверил. Но потом я походил на лекции и понял, что мама права. Там как-то много было недоговорок и политических утверждений — я никак не мог с этим примириться.

Мама права: надо было заниматься такой наукой, где руки и душу легко сохранить в чистоте. В моей школе №135, по счастью, была и биологическая специализация. Я решил, что стану ученым, раз не поэтом и не историком. Тут как раз разрешили преподавание генетики (это был 1968 год). Между восьмым и девятым классами я за лето прочитал вузовский учебник генетики — было ужасно тяжело, но я решил, что буду читать, пока не разберусь. Это был полный эквивалент «Шахматной новеллы» Цвейга, герой которой стал шахматистом по разбору одной партии. В итоге я стал генетиком.

Свернуть

Эту реплику поддерживают: Natalia Kuznetsova

Родители сыграли важную роль в том, что я стала тем, кем я стала, хотя на первый взгляд они ничего не делали специально. Отец — инженер. Он много рассказывал, как устроен мир, как устроен космос. Он внушил мне: нет ничего такого, что нельзя сделать руками; если есть что-то интересное — можно попробовать узнать, как оно сделано. Вместо сказки перед сном он рассказывал мне, как устроен телевизор или что-то подобное.

Читать дальше
При этом я не задумывалась, кем хочу стать; подтолкнула случайность. У нас в школе была учительница биологии, она готовила детей к олимпиадам. Она научила меня ключевому умению: методично и тщательно прорабатывать материал. Мы каждый год проходили несколько учебников: например, в пятом классе — учебники пятого, шестого и седьмого классов. В шестом — опять те же учебники, но на новом уровне. Это был почти талмудический подход. В современной генетике очень важно владеть большими объемами информации. Чтобы знать, что делать дальше, надо хорошо знать, где мы находимся сейчас. Бывают открытия эвристические, как взлет ракеты, но обычно это комбинация глубокого знания и озарения. Есть вещи, которые лежат на поверхности, но чтобы видеть эту поверхность, надо глубоко копать. В маленьком райцентре мое решение показалось родителям блажью; но они — что очень важно — не мешали мне. Пробовали научить музыке (чтобы я стала учителем музыки), советовали стать инженером или врачом, а потом оставили в покое. Понеслось — в старших классах я была уже полноценным фриком, ходила на олимпиады, поступила заочную школу при МГУ, дома завелся микроскоп — родители уже не мешали.
Свернуть

Оба моих родителя — художники, но им всегда был интересен окружающий мир. Мама в шутку называет себя юным натуралистом — она увлеченный садовод, а это требует понимания основ естествознания. Ее личный пример был очень важен. В остальном они никак особенно не влияли. Помогали, но не принуждали ни к чему. Читать меня никогда не заставляли, но мягко к этому подталкивали — вечером был выбор: лечь спать сразу или почитать перед сном. Любой ребенок в такой ситуации выберет чтение, просто чтобы подольше не ложиться.

Моя первая учительница в начальной школе дала родителям мудрый совет: если ребенок задает вопросы об устройстве мира, предложите ему энциклопедию. Энциклопедический словарь затягивает не хуже интернета: одна статья ссылается на другую, та — на третью... Пока листаешь в поисках нужной страницы, обязательно наткнешься на какую-нибудь еще интересную статью. Так я научился пользоваться справочной литературой и узнал много такого, о чем даже спрашивать не планировал.

Родители все делали правильно: где нужно было заинтересовать — заинтересовывали, и дальше не мешали.

Самое раннее «научное» воспоминание — это транспортир в столе у дедушки. Он в Финскую и ВОВ был летчиком. Он показал нам с братом, как с помощью транспортира прокладывать курс на карте. Лет по шесть нам тогда было. Карты я до сих пор люблю. Нравилось делать всякие штучки: у отца в столе и в кладовке была куча разного хлама. Мы с братом откапывали там батарейку, электрический моторчик и забавлялись, пока не надоедал. Магнитики и проволочку из этих моторчиков добывали и с ними тоже много разных игр придумывали. Шарики из подшипников доставали. Ну, конструкторы разные, конечно же. Позже родители купили «Юный химик», микроскоп, на телескоп мы с братом сами накопили.

Учителя были не так чтобы очень полезны — слишком сильно они упирали на всякую схоластику. Все строилось на зубрежке, математика, физика, химия были на одной ноге с английским языком. Лучше бы они размачивали эти сухари каким-нибудь занимательным киселем из экспериментов или хотя бы сами казались заинтересованными. Энтузиастами были только учительница географии и химичка. Но им обеим обучение таких оболтусов, как мы, давалось тяжело, и времени на энтузиазм оставалось мало.

Первые научные опыты были по прикладной химии. Кульминацией стала граната осколочного действия размером с кулак. Мы заполнили баночку из под гуаши магниевой смесью и закатали ее в алебастр. Взорвали на берегу Яузы недалеко от окружной дороги, получилось ОЧЕНЬ громко и ярко. Когда дым рассеялся, мы увидели, что бухавшие на другом берегу мужички бесследно исчезли. Может, убежали, а может, испарились.

Весь дом  был  просто забит научной и научно-популярной литературой.... подшивками журналов,  и всякой дребеденью.    О какой свободе выбора тут можно говорить? Когда весь этот продакт-плейсмент маячит каждый день перед носом.  Конечно пришлось поступить в университет и стать ученым...  Кто бы меня спрашивал тогда ... а хочу ли я ?  Может бы из меня бы вышел прекрасный водитель трамвая...

Папа всю жизнь проработал плавильщиком на заводе, но более начитанного человека я в своей жизни не встречал. Мне в детстве казалось, что он действительно знает "про все". Он пробудил во мне интерес к миру, который к 10 классу трансформировался в устойчивое желание стать ученым.  Ну и, конечно, чтение - все подряд, от энциклопедий до фантастики. Никакой "страшной несвободы", по Сергею Миркину, в 7 лет я, конечно, не ощущал и потребности ухода от нее, соответственно, не испытывал.. Просто все было оч. интересно. Правда мои интересы лежали в странном диапазоне история-математика-химия. При поступлении выбрал последнее. Нисколько об этом не пожалел, но курсу к четвертому (1993) вдруг понял, что великим ученым, увы, не стану (не слишком талантлив и слишком ленив), а влачить мнс-ное существование в новых экономических условиях просто глупо. С тех пор продолжаю познавать мир, но работаю сугубо в практических отраслях. Но, иногда, заглянув на кафедру или созвонившись с однокашниками-учеными, сердце, чесное слово, тоскливо сжимается... Мне кажется, что, начав зарабатывать деньги, я потерял что-то важное, к чему испытывал и испытываю устойчивую тягу... Ибо полученная по итогам года прибыль приносит на порядок меньшее удовлетворение, чем удачно проведенная экстракционная реакция.. (как-то раз я получил семифазное расслоение экстрагента, до сих пор жалею, что не было возможности исследовать, а воспроизвести в дальнейшем не удалось - на кафедре зимой отключили отопление и за ночь все замерзло...).

Все из детства... 

Информационное поле и среда программируют человека на всю его жизнь именно тогда когда он растет и как губка впитывает те основы которые двинут его вперед... 

Любопытство к миру. Это можно развивать даже в очень маленьких детях, я видела много раз. Сейчас это трудно, потому что естественно-научные чудеса часто проигрывают в глазах детей чудесам виртуальным. Но можно.

Я была исследователем пятнадцать лет. Методы, материалы, рабочая гипотеза исследования. Статьи в малопопулярных, а то и в вовсе закрытых журналах... До сих пор иногда тянет что-нибудь поисследовать... :)

Меня поражает чёткое расслоение по этому параметру (любопытство) среди студентов. Примерно со второй лекции/семинара понятно кто мог бы стать учёным а кто - нет. Навскидку, процентов пять. Не всегда это любопытство сочетается с интеллектом, но чаще сочетается. Наверное, есть ген любопытства.

Эту реплику поддерживают: Владимир Кайгородов, Alexei Tsvelik, Сергей Чекинов

Юрий, а Вы "рабочих лошадок" науки учеными считаете? Ну вот сорок лет глядения в микроскоп, ни одного открытия, много скрупулезно поставленных опытов, честных описаний результатов и вдумчивых подсчетов корреляций, сорок-пятьдесят статей... Это - ученый?

Конечно, если ему самому интересно этим заниматься. Хемули они тоже учёные.

Эту реплику поддерживают: Alexei Tsvelik, Сергей Чекинов

Тогда, если брать уже из профильных студентов,  - больше пяти процентов :)

В России. В США профильных вузов почти нет. В среднем, думаю, только 5% студентов идут в аспирантуру на PhD, и около 30% выпускников аспирантуры в конце концов получают постоянную работу в науке. На этом втором этапе интеллект и удача становятся важными факторами.

Безусловно. Любое действие с неизвестным результатом - это акт ученого. Конечно, если в результате "скрупулезно поставленных опытов" не появляется неожиданных результатов, а ученый ожидал их, то это - "неудачный ученый". Если он ставил эти опыты ради зарплаты, и отсутствие неожиданных результатов его не огорчает, то это не ученый.

Когда у нас в центре Ленинграда дома шли на капремонт, во дворах валялись кучи строительного мусора. В десять лет я подобрала в такой куче кирпич с датой "1812", дотащила его домой и наотрез отказалась выбрасывать.

- Как можно, - возмутилась тогда я, - выбрасывать на помойку кирпич, который, может быть, видел императора Александра I и Кутузова?

Кстати, Александр 1ый имел ученую степень (правда, почетную), присужденную Оксфордом, за победу над Наполеоном. Подарил университету свой портрет, который до сих пор висит в здании, где студенты сдают экзамены.