Леопард

В Норвегии никогда не было серийных убийц, но теперь, похоже, один появился. И он убивает своих жертв при помощи весьма изощренного орудия. «Сноб» публикует отрывок из книги знаменитого норвежского писателя Ю Несбё «Леопард», которая только что вышла в издательстве «Иностранка»

+T -
Поделиться:

Перевод с норвежского Т. Арро

Фото: GettyImages/Fotobank
Фото: GettyImages/Fotobank

Она проснулась. Поморгала в кромешной темноте. Широко разинула рот и задышала носом. Снова моргнула. Почувствовала, как по щеке течет слеза, растворяя соль от прежних слез. А вот сглотнуть слюну не удалось, во рту было сухо. Щеки словно что-то распирало изнутри. Казалось, что от этого чужеродного тела во рту голова ее вот-вот взорвется. Но что же это, что же это такое, в конце концов? Первое, что она подумала, когда очнулось, — ей вновь хочется забыться. Провалиться в теплую и темную пропасть. Укол, который он ей сделал, по-прежнему действовал, но она знала, что боль скоро вернется, чувствовала ее приближение по медленным, глухим ударам: это биение пульса, это кровь толчками проходит сквозь мозг. А где тот человек? Стоит позади нее? Она задержала дыхание и прислушалась. Ничего не услышала, но почувствовала чье-то присутствие в комнате. Словно присутствие леопарда. Кто-то рассказывал, будто леопард крадется настолько беззвучно, что может подобраться к тебе совершенно неслышно, что он даже умеет регулировать свое дыхание, чтобы дышать в такт с тобой. Задерживать дыхание тогда, когда ты задерживаешь дыхание. Ей показалось, она чувствует тепло его тела. Чего он ждет? Она вновь задышала. И ей показалось, что в то же мгновение кто-то задышал ей в затылок. Она развернулась, ударила, но удар пришелся в пустоту. Съежилась, стараясь казаться меньше, спрятаться. Бесполезно.

Сколько времени она пробыла в отключке?

Препарат действовал молниеносно. Все длилось какую-то долю секунды. Но этого хватило, чтобы дать ей почувствовать. Это было как обещание. Обещание того, что будет дальше.

Инородное тело, лежавшее перед ней на столе, было размером с бильярдный шар. Из блестящего металла, испещренное маленькими дырочками, геометрическими фигурами и какими-то знаками. Из одной дырочки свисал красный шнур с петелькой на конце, невольно наводивший на мысль о Рождестве и о елке, которую предстояло наряжать в доме у родителей 23 декабря, через семь дней. Украшать блестящими шарами, фигурками гномов, корзиночками, свечками и норвежским флажком. А через восемь дней — петь «Как прекрасна земля»1 и увидеть, как загорятся глаза племян-

ников, открывающих ее подарки. Теперь бы она все сделала совсем по-другому. Все стало бы иначе. Со всеми днями, которые она прожила бы гораздо осмысленнее, гораздо правильнее, наполняя их радостью, дыханием и любовью. С городами, мимо которых она только проезжала, куда она лишь собиралась. С мужчинами, которых она встречала, и мужчиной, которого она еще не встретила. С плодом, от которого она избавилась, когда ей было семнадцать, с детьми, которые у нее еще не родились. С днями, которые она выбросила на ветер, потому что думала, что впереди у нее вечность.

Но тут она перестала думать о чем бы то ни было, кроме ножа, возникшего прямо перед ее лицом. И мягкого голоса, который сказал ей, что она должна взять этот шар в рот. И она это сделала, конечно, — как же иначе. Сердце ее бешено колотилось, но она раскрыла рот так широко, как только смогла, и протолкнула шар внутрь, и шнурок теперь свисал у нее изо рта. От металлического шарика во рту появился горький и соленый привкус, как от слез. А потом голову ее запрокинули назад, и кожу обожгла сталь, когда к горлу приставили нож. Потолок и комнату освещал фонарик, прислоненный к стене в одном из углов. Серый, голый бетон. Помимо фонарика в комнате был еще белый пластиковый стол, два стула, две пустые бутылки из-под пива и два человека. Он и она. Она почувствовала запах кожаной перчатки, когда его указательный палец схватил красную петельку шнурка, свисавшего изо рта. А в следующий миг ей показалось, что голова ее взорвалась.

Шар увеличился в объеме и разрывал теперь ей глотку изнутри. Попытки открыть рот как можно шире не помогли — давление меньше не сделалось. Он осмотрел ее открытый рот с сосредоточенным и заинтересованным видом, такой бывает у зубного врача, когда тот проверяет, правильно ли поставлены брекеты. Он слегка улыбался — значит, остался доволен.

Языком она ощутила, что из шара торчат какие-то шипы, и это именно они давят на нёбо, нежную слизистую внизу рта, десны, нёбный язычок. Она попыталась что-то сказать. Он терпеливо слушал невнятные звуки, вырывавшиеся у нее изо рта. Кивнул, когда она сдалась и перестала говорить, и вынул шприц. Капелька на кончике иглы сверкала в свете карманного фонарика. Он прошептал ей прямо в ухо: «Не трогай шнур».

А потом уколол ее в шею сбоку. И она отключилась за какие-то секунды.

 

Моргая в темноте, она прислушивалась к своему испуганному дыханию.

Надо что-то делать.

Она оперлась ладонями о сиденье стула, влажное и холодное от ее собственного пота, и приподнялась. Ее никто не остановил.

Мелкими шажками она прошла несколько метров, пока не наткнулась на стену. Проковыляла вдоль нее, дальше была какая-то гладкая, холодная поверхность. Металлическая дверь. Она подергала засов. Дверь не поддалась. Заперто. Конечно, дверь заперта, а на что, собственно, было рассчитывать? Это ей почудился смех или же он раздался в ее собстенной голове? Где тот человек? Почему он затеял с ней эту игру?

Фото: GettyImages/Fotobank
Фото: GettyImages/Fotobank

Надо что-то предпринять. Надо подумать. Но для того чтобы думать, необходимо избавиться от этого металлического шара, не то от боли она сойдет с ума. Она засунула большой и указательный пальцы в уголки рта. Почувствовала шипы. Попыталась засунуть пальцы под один из них. Бесполезно. Подступил кашель и следом паника: дышать было невозможно. Тут она сообразила, что из-за этих шипов горло распухло изнутри, и скоро она задохнется. Она принялась колотить в железную дверь, попыталась крикнуть, но металлический шар глушил звук. Она сдалась. Прислонилась к стене. Прислушалась. Ей почудилось или же она действительно слышит чьи-то осторожные шаги? Неужели он ходит по комнате, играя с ней в жмурки? Или это ее собственная кровь пульсирует в ушах? Стараясь не обращать внимания на боль, она сжала рот. Ей только-только удалось загнать шипы назад в шарик, но они снова заставили ее широко распахнуть рот. Казалось, что шарик пульсирует, что он превратился в сердце из железа, стал частью ее самой.

Надо что-то предпринять. Надо подумать.

Пружины. Под этими шипами — пружины.

Шипы вылезли, когда он дернул за шнур.

«Не трогай шнур», — сказал он.

А почему? Что тогда будет?

Она сползла по стене и села. От бетонного пола шел сырой холод. Снова захотелось крикнуть, но она не посмела. Тишина. Молчание.

О, слова, что она сказала бы всем, кого любит, — вместо слов, которыми просто заполняла молчание, общаясь с теми, кто ей безразличен!

Нет никакого выхода, нет. Только она сама и эта безумная боль, и голова вот-вот взорвется.

«Не трогай шнур».

А может быть, надо потянуть за него, и шипы уберутся назад в шарик, и боль уйдет?

Мысли двигались по кругу. Сколько она уже здесь? Два часа? Восемь часов? Двадцать минут? Если бы все было так просто — потянуть за шнур, — почему же она этого до сих пор не сделала? Только потому, что тот человек, совершенно явно сумасшедший, ей запретил? Может, это элемент игры, чтобы обманом заставить ее терпеть эту совершенно ненужную боль? Или же смысл игры заключался в том, чтобы она, несмотря на предупреждение, как раз и дернула бы за шнур, чтобы… чтобы произошло что-то ужасное. А что может произойти? Что это за шарик?

Да, это была игра, чудовищная игра. Потому что деваться некуда. Боль становилась все невыносимее, горло распухло, она вот-вот задохнется.

Она снова попыталась закричать, но крика не получилось, только какой-то всхлип, и она моргала и моргала, но слез не было.

Пальцы нащупали шнур, свисавший изо рта.

Осторожно потянули.

Она, разумеется, сожалела обо всем, чего не успела сделать. Но если бы ее по какому-то недоразумению вдруг переместили в какое-то совсем другое место, не важно куда, она согласилась бы на что угодно. Она просто хотела жить. Какой угодно жизнью. Вот и все.

Она дернула за шнур.

 

Из шипов выскочили иглы. По семь сантиметров каждая. Четыре прошили ее щеки, две вонзились в гайморовы полости, две прошли в нос, две пронзили подбородок. Одна проткнула насквозь пищевод, а еще одна — правое глазное яблоко. Две иголки прошли через заднее нёбо и достигли мозга. Но непосредственной причиной смерти стало не это.

Из-за металлического шарика она не могла выплюнуть кровь, хлынувшую из ран прямо в рот. Вместо этого кровь устремилась в гортань и дальше, в легкие. Из-за этого кислород перестал поступать в кровь, что, в свою очередь, вызвало остановку сердца и то, что судебный медик в своем отчете назвал церебральной гипоксией, то есть нехваткой кислорода в мозгу. Иными словами, Боргни Стем-Мюре утонула.

 

1«Как прекрасна земля» — рождественский псалом на слова Бернарда Северина Ингеманна.

 

Комментировать Всего 16 комментариев

Вы сами придумали это жуткое орудие убийства — «леопольдово яблоко»?

Да, это такой привет из детства. Когда я был маленьким, нас с братом часто отправляли в деревню к бабушке. Там были вкуснейшие яблоки, но бабушка запрещала их рвать. Однажды нас осенило,  что можно обгрызать яблоки прямо на дереве, ведь про это бабушка ничего не говорила. Мы уже обглодали полдерева, и тут брат решил взять меня на «слабо» — показал мне самое большое яблоко и  сказал, что я в жизни не смогу засунуть его целиком в рот. Я таки смог, но вот достать его обратно оказалось мне, что называется, не по зубам. Я был в панике, представил себе, как буду стоять там под деревом, а яблоко будет все расти и расти у меня во рту, и в конце концов моя голова взорвется. Так что можно сказать, что «леопольдово яблоко» выросло именно на той яблоньке.

В «Леопарде» есть, как минимум, одна сцена, которую вполне можно принять за продакт плейсмент — в ней вы довольно долго описываете ручку «Дюпон». На ваш взгляд, в современной литературе продакт-плейсмент должен занять то же место, что и в кино?

Один мой друг — он пишет рассказы для подростков — одно время развлекался тем, что предлагал разным конторам разместить информацию о себе в его книгах в качестве продакт плейсмент, а взамен просил, например, недельный проездной билет, если это была автобусная компания, или бутылку пива — если пивная. Такой продакт плейсмент «по-маленькому». Но вообще сама концепция кажется мне довольно перспективной и, по крайней мере, нужно попросить «Дюпон», чтобы они наконец подарили мне ручку.

«Леопард» — уже восьмая книга о детективе Харри Холе, и в последних историях ему сильно достается: в прошлый раз он лишился пальца, теперь вот у него изуродовано лицо. Что заставляет вас так над ним измываться?

О глубинных причинах надо, наверное, спросить у психоаналитика, ну а на поверхности, наверное, мое желание показать, что он обычный человек, и он умрет. Возможно, скоро.

Олег — сын возлюбленной Харри Холе — наполовину русский. Почему не француз или не американец?

Да, он вполне бы мог быть и французом, и американцем, но мой хороший друг долгое время работал в посольстве в Москве, много мне рассказывал про вашу страну, и я подумал, что это надо как-то использовать. Но есть и другая причина. Мой отец в годы Второй мировой воевал на стороне гитлеровцев под Ленинградом. При этом он совершенно искренне восхищался русскими, их стойкостью, мужеством, готовностью идти до конца. Мама во время войны была, наоборот, на стороне сопротивления, и она восхищалась Советским Союзом как страной, которая столько сделала для победы над фашизмом. В общем, в нашей семье довольно много говорили о войне и о русских, а когда мне было 16 лет, мама повезла меня в Ленинград, чтобы я мог посмотреть на город, который когда-то штурмовал отец. Думаю, какой-то «русский след» должен был рано или поздно появиться в моих книгах.

Недавно был экранизирован ваш роман «Охотники за головами», но ни одного фильма по книгам о Харри Холе пока не снято. Кого бы вы порекомендовали на роль Харри, если дело все-таки дойдет до съемок?

Если честно, я не очень четко представляю себе внешность Харри. Он не стоит у меня перед глазами, а мелькает где-то на периферии зрения. Но думаю, на его роль вполне бы мог подойти Ник Нолти. Он, правда, уже староват. Но в любом случае это должен быть кто-то такой же здоровый, напористый и сумасшедший.

Вы были футболистом, брокером, до сих пор профессионально играете в рок-группе Di Derre, почему, став писателем, вы решили писать о совершенно незнакомой для вас жизни полицейских?

Я всегда любил рассказывать истории, поэтому никто из моих друзей не удивился, когда я решил их еще и записывать. Но все же, принимаясь за первый роман, я подумал, что надо начать с чего-то полегче. «Ну уж детектив-то я всегда смогу написать», — так я рассуждал. И я действительно написал дебютную книгу за шесть недель (потом, конечно, я сказал в издательстве, что писал ее полтора года, чтобы они отнеслись к ней серьезно). В процессе выяснилось, что детектив — это идеальная форма, чтобы рассказать историю читателю самым лучшим и доверительным образом. Потому что, если ты знаешь, что читатель ждет (а у читателя детектива вполне очевидные ожидания), ты можешь эти ожидания наиболее полно удовлетворить, это вопрос техники. Если в конце читатель говорит: «Да-да, я подозревал, что так и будет», — значит, ты все сделал верно. Если же развязка слишком неожиданная, и у читателя не возникло не малейшего подозрения на возможность такого финала — ты ошибся, дал ему слишком мало информации, утаил ее, короче, обманул и обокрал слушателей. Я сам так подсел на детективы с их простой, но вместе с тем притягательной схемой, что до сих пор продолжаю писать о следователях и преступниках. Кстати, Сергей, в моей следующей книге тоже будет один Сергей — противник Харри Холе. Посмотрим, чем дело кончится.

Удивительно. Я  так же обгрызала яблоки на даче у деда, но никаких страшных мыслей мне в голову не приходило.

А история страшная и страшна она прежде всего тем, что повествование ведется и от лица жертвы и от автора. Объемная очень картинка получается, близость конца и никакой надежды, это ясно с первых строк, и от этого еще страшее.

Я совершенно не знакома с Вашими книгами, наверное не мой жанр. А Вы не пробовали написать сказку для детей?

Млада, Вы, как всегда, в точку - Ю, наряду с триллерами, пишет еще и детские книги. Но переводить их с норвежского никто не пробовал))

Спасибо, Сергей) Интуиция однако и собственное видение и фантазия меня сподвигнули на этот вопрос. Жаль, я не владею норвежским языком.