Бернардо Бертолуччи: Мое прекрасное наваждение. Отрывок

Пятьдесят лет назад Пьер Паоло Пазолини снял свой первый фильм «Аккаттоне». Ассистентом режиссера на этой картине работал Бернардо Бертоллуччи, описавший этот опыт в своей книге «Мое прекрасное наваждение», которая в декабре выходит в издательстве «КоЛибри»

+T -
Поделиться:

 

Фото: Corbis/Fotosa.ru
Фото: Corbis/Fotosa.ru
Пьер Паоло Пазолини

 

Перевод с итальянского: Татьяна Риччо

Пьер Паоло Пазолини

Ковбой уединенной долины

Ах, то, что ты хочешь знать, мальчик,

Останется неспрошенным, потеряется несказанным.

Я не могу начать эти краткие воспоминания, не процитировав последние две строчки стихотворения «Мальчику», написанного Пазолини в 1956–57 годах. Мальчиком был я, и когда я сегодня перечитываю слова Пьера Паоло, они звучат как нежное и грустное пророчество. За годы нашей дружбы смысл этих строк претерпел множество изменений, развиваясь вместе с нашими отношениями, и стал в конце концов его скрытой сердцевиной, символом, девизом. На опасном и притягательном пустыре невысказанных отношений двух разновозрастных друзей мы эти строчки шептали, кричали, их требовали, ими попрекали и манипулировали в зависимости от развивающихся потребностей нашего сообщничества. Вплоть до волнующего обмена ролями между «мальчиком»,  который хочет знать, но не может спросить, и «поэтом», который знает, но не может сказать.

Все это зародилось в начале пятидесятых, вскоре после переезда моей семьи в Рим. Однажды в конце весны, в воскресенье, после обеда я пошел открывать дверь  наше квартиры на улице Карини, 45. За дверью стоял молодой человек в темных очках, с немного разбойничьим вихром, одетый в темный нарядный костюм, белую рубашку и галстук. Уверенно и мягко он сказал, что у него встреча с моим отцом. Меня насторожила какая-то сладость его голоса, а главное, то, что мне казалось «слишком воскресным» маскарадом. Отец отдыхает, а вы кто — моя фамилия Пазолини — сейчас я схожу посмотрю. Я закрыл дверь, оставив его на лестничной площадке. Отец как раз вставал, я все ему рассказал: он говорит, что его зовут Пазолини, но, по-моему, это вор, я закрыл перед ним дверь. Ну и хохотал же отец! Пазолини прекрасный поэт, беги, открой дверь. Жутко смущенный, с пылающими щеками, я его впустил. Он посмотрел на меня с такой нежностью, какую никто никогда не сможет передать. Он знал, в отличие от меня, что «нет такого намерения палача, которое не было бы подсказано взглядом жертвы», — так он напишет много лет спустя.

Ночью мне приснилось, что в молодом поэте скрывался ковбой в черном из фильма «Шейн»: во сне Пазолини и Джек Пэланс сливались в одном блестящем черепе. Пройдет много лет, прежде чем я пойму, что в тот момент, на той лестничной клетке я вызвал и материализовал сущность мифа и абсолютно слепо, как может позволить себе только четырнадцатилетний мальчик, доверил ему сущность моей души и моего сердца.

Невозможно выразить то, что я хочу назвать моими «привилегированными моментами». С тех пор как я научился писать, я писал стихи. Отец был первым (и единственным) читателем, моим щедрым и неумолимым критиком. К шестнадцати годам мое поэтическое производство стало

сильно оскудевать. «Ты садишься на мель…» — язвил отец. На самом деле я летом снял мой первый фильм, «Канатную дорогу», — десять минут на 16-миллиметровой пленке. Это было не только подходящей инициацией для шестнадцатилетнего режиссера, но еще и ошеломляющим открытием, что существует альтернатива поэзии, превратившейся для сына поэта в липкую ловушку.

В 1959 году семья Пазолини (Пьер Паоло, Сузанна и Грациелла Кьяркосси) переехала на улицу Карини, 45. Мы жили на шестом этаже, они на втором. Я вновь начал писать стихи, чтобы можно было постучаться к Пьеру Паоло и дать их ему почитать. Написав стихотворение, я вприпрыжку сбегал по лестнице с листочком в руке. Он был очень скор в чтении и в оценке. Все продолжалось не более пяти минут. Эти встречи я стал про себя называть «привилегированными моментами». Результатом стала стопка стихов, к публикации которых Пьер Паоло подтолкнул меня три года спустя. Кто знает, что подумал мой отец, разжалованный без объяснений в «читателя номер два».

Наступила весна 1961 года, и Пазолини, встретив меня в подъезде, объявил, что будет снимать фильм. Ты всегда говоришь, что тебе так нравится кино, вот и будешь моим ассистентом. Я не знаю, сумею ли, я никогда не был ассистентом. Я тоже никогда не снимал фильмов, отрезал он.

Это был фильм «Аккаттоне», с ним привилегированные моменты стали более интенсивными, стали нагромождаться, обволакивать меня, кружить голову. Они начинались в полвосьмого утра в гараже под нашим домом. Я ждал его, сонный. Как всегда, немного запаздывая, между машинами появлялась тень. Это был Пьер Паоло с грустной и кроткой улыбкой. Мы выезжали на его «джульетте» в сторону Торпиньяттары, Мандрионе, окраинного района Гордиани, другого края света.

Мы разговаривали. Иногда начинали сразу, иногда через несколько минут, а бывало, что мы оба приезжали на съемочную площадку, так и не раскрыв рта, как это бывает во время психоаналитического сеанса. И как во время такого сеанса, у меня возникало ощущение, что его слова раскрывали мне тайны, которые никто никогда не узнает. Часто он мне рассказывал, что ему снилось прошедшей ночью, и меня поражало, что сквозь все защитные экраны часто возвращалась тема страха перед кастрацией. Я наивно призывал его использовать свои сны в сцене, которую мы должны были снимать утром, чтобы в фильме отразились грезы ночи, как наши сны отражают события дня.

Я заметил, что арки мостов, арки римских акведуков, арки туннелей, арки, замыкающие повозки цыган, все арки, которые нам встречались на пути, неизбежно вызывали у него вздох. С этих вздохов началось мое любопытство к его гомосексуальности и к гомосексуальному миру вообще. Он говорил со мной с радостью, но с некоторыми предосторожностями. Бесстыдное невежество моих двадцати лет было вызовом и угрозой, это его веселило и придавало жизненных сил. Так я узнал о берегах Тальяменто, о его друзьях, живших под мягким солнцем Фриули, компаниях уличных ребят, бродящих от деревни к деревне, о его вечно юной матери Сузанне… Естественный, изысканный, полный благоговения мир, мир, который я уже знал по читанным и перечитанным стихам и который теперь возвращался как ветер, раздирающий избытком счастья. Привилегированные моменты. В «джульетте» пахло окурками, хотя я никогда не видел Пьера Паоло курящим. Мы останавливались в баре в Пиньето, нас тут же окружала съемочная группа, но главным образом его друзья, те, кто звали его «Па».

…ставьте, ставьте, Тонино,

пятидесятый — не бойтесь,

пусть свет прорвется — мы снимем

с этой тележки наперекор природе!

Опыт с «Аккаттоне» был драматичным. От моей первой работы на настоящей съемочной площадке настоящего фильма я ждал всего, но только не того, что мне придется присутствовать при мучительных родах нового кино. Как известно, Пазолини вышел из мира литературы, поэзии, критики, филологии, истории искусства. С кино он встречался в основном в качестве писателя: ему принадлежит несколько хороших сценариев, но это были отношения нерегулярные, неровные. Он говорил, что любит Чаплина и «Жанну д’Арк» Дрейера, которых он смотрел в первых послевоенных киноклубах. Однажды я подсмотрел в темноте его слезы в конце «Управляющего Сансе» Мидзогути. Но тогда он уже ходил в кино, обычно по воскресеньям в какой-нибудь зал на окраине, чтобы купить билет своим друзьям. С самого первого дня я наблюдал за превращениями Пьера Паоло: он становился то Гриффитом, то Довженко, то братьями Люмьер… Его точкой отсчета было не кино, которое он мало знал, но, как он сам много раз заявлял, сиенские примитивы и алтарные образы. Его кинокамера была пригвождена к лицам, телам, баракам, бродячим собакам в солнечном свете, который мне казался болезненным, а ему напоминал золотой фон: каждый кадр был построен фронтально и в конце концов превращался в часовню люмпен-пролетарской славы. При всем при том, день за днем снимая свой первый фильм, Пазолини стал изобретать кино со страстью и непосредственностью человека, который получил новое выразительное средство и не может не овладеть им полностью, не стереть его историю, не дать ему новых источников, не выпить всю его сущность, как при жертвоприношении. Я был его свидетелем.

Одной из моих задач было следить, чтобы актеры выучивали диалоги наизусть. Почти все актеры были сутенерами, на римском диалекте — «паппони», и скоро я стал их доверенным лицом. Некоторые из них, странным образом те, кто казались наиболее мягкосердечными, опекали до трех-четырех проституток. Их ночи были беспокойны, и они делились со мной тревогой, которая овладевала ими ближе к рассвету: если девочки придут домой усталые и не найдут готового дымящегося соуса для макарон, назавтра они побегут на меня заявлять за злоупотребления. Сочувствуя этим бедолагам, я позволял им тайком уезжать с ночных съемок, так, чтобы никто не заметил. Кроме Пьера Паоло, который все видел и одобрял мое сострадание.

Каждый день Пазолини продолжал открывать для себя кино. Однажды утром он сказал мне, что хотел бы сделать съемку с тележки. Мое сердце учащенно билось, пока рабочие бросали куски рельсов на грунтовую дорогу, поднимая облачка пыли. Камера должна была располагаться перед Аккаттоне, идущим к бараку, удерживая его крупный план все время на одном и том же расстоянии. Разумеется, для меня это стало первой съемкой в движении во всей истории кино.

Пазолини перешагнул за эту камеру на тележке в пространство, открывающееся за спиной Аккаттоне, за холмистые облезлые луга, за последние бараки Южного Рима, за Матеру на юге Юга, в сторону Уарзазате, Сана, Бактапура. Однажды изобретя кино, он продолжал создавать свою историю кино, и на этом пути он был все больше похож на загадочного ковбоя в черном из «Шейна». Его превращения не знали остановок. В кино он сумел пережить все. Он перешел от сакральной прямолинейности примитивного стиля к истерзанному и изысканному маньеризму собственного языка, к страшным и возвышенным видениям «Сало».

За те пятнадцать лет, что стремительно пролетели между «Аккаттоне» и ночью 2 ноября 1975 года, Пьер Паоло создал себя как режиссера. Но это стало возможным, потому что человек, сумевший попросить Тонино Делли Колли снять это первое, чудесное «движение наперекор природе», был гораздо больше, чем режиссером.

Комментировать Всего 2 комментария

Таня Риччо моя одноклассница. И о том, что она работает над переводом этой книги мы узнали год назад. Поздравляю Татьяну с состоявшимся, наконец изданием книги! Сколько труда было вложено в эту работу, сколько пересмотрено фильмов, прочитано!

А книгу надо читать обязательно.

Эту реплику поддерживают: Сергей Алещенок, Lucy Williams

Книга, действительно, замечательная и перевод первоклассный. Но ощущение такое, будто Бертолуччи описывает времена Нибелунгов. Даже не верится, что все это было каких-то 40 лет назад, что все эти люди снимали кино, снимались в кино. Какой-то совсем другой масштаб личностей, интересов, кругозора, таланта. Сетовать по этому поводу бессмысленно, но и делать вид, что "все хорошо, прекрасная маркиза",  тоже неохота. А с самим Бернардо был забавный случай, когда он в середине 70-х приехал в СССР и попросил ему показать фильм "Конформист" в том виде, в котором он вышел на наши экраны. Начальникам из Госкино ничего не оставалось, как продемонстрировать ч\б, кастрированную копию с кучей купюр. После этого сеанса Бертолуччи публично проклял всех наших начальников и написал заявление о своем выходе из компартии Италии. Считаю, что публикация этой книги - пусть скромный, но очень достойный омаж великому режиссеру, наша попытка извиниться и оправдаться за былые разочарования и обиды.