Анна Матвеева /

В день, когда родился Абеляр

Специально для проекта «Сноб» Анна Матвеева написала рассказ о девушке Изе, которая была влюблена, но зачем-то отправилась путешествовать одна

+T -
Поделиться:
Фото: Corbis/Fotosa.ru
Фото: Corbis/Fotosa.ru

Курить хотелось так, что чесались легкие.

Иза покинула самолет одной из последних — в хвосте нетерпеливой  человеческой змеи. Уставшие стюардессы с трудом удерживали на лицах прощальные улыбки.

Телефон она включила еще в салоне, несмотря на грозные предупреждения на трех языках. И поймала первую эсэмэску, от которой сразу потеплело в животе. И улыбка появилась — не то, что у стюардесс, настоящая!

«С приземлением, родная!» И поцелуй-смайлик.

День, когда родился Рембрандт и погиб Джанни Версаче, заканчивался. Иза глянула на табло в аэропорту, переставила время на своих ручных часиках. Его подарок. Ремешок уже начал перетираться, надо будет поменять.

Все шло быстро: паспортный контроль, багаж, таможня. Усатый грек-пограничник пробурчал какое-то приветствие. Иза не слушала его — набирала ответные эсэмэски с двух телефонов. Она думала только о нем — как всегда.

Воздух в городе был теплый и свежий, как его дыхание. Он был повсюду с Изой, где бы она ни была, куда бы ни ездила. Вообще, Иза старалась реже покидать город, но если отвертеться от поездки не удавалось, брала с собой нетбук и телефоны, чтобы быть на связи. Он не переживет, если она не ответит. И сама она, конечно, очень хотела получать от него письма — такие нежные, умные, хоть прямо сейчас начинай показывать чужим внукам (своих ничто не предвещало).Ее друзья — Сеня Андер и Томочка — долго не верили, что такое бывает. Как в кино! Друзьям везло меньше: Томочка встречалась с женатым, а Сеня недавно расстался с подругой — они прожили вместе четыре года. Андер был перециклен на хип-хопе, открыл данс-школу в этом году и теперь изображал, что не нужны ему никакие чувства, кроме тех, которые он и его ученики выражают в танце. Томочка работала вместе с Изой на одном портале: собирала городские новости, которые давала потом в обработку журналистам. А Иза каждый день составляла для портала новую табличку, кто родился и умер именно сегодня, много или не очень лет назад. И что вообще в этот день произошло для человечества знаменательного. У нее собрался приличный запас имен и дат, но Иза старалась не повторяться из года в год. Находила новые даты, людей, о которых еще не вспоминали, и поэтому табличка у нее была — загляденье.

Иза встретила свою любовь в день, когда родился Абеляр.

Еще утром она была обычной девушкой с тремя неудачными романами в архиве и рассуждала с Томочкой в курилке о любви.

Частично воцерковленная Томочка хлопала наклеенными ресницами, пока Иза объясняла ей, что только несчастная любовь может считаться настоящей.

— Мы ведь не знаем, как бы сложилась жизнь у несчастных влюбленных, если бы им вдруг дали испытание счастьем. Тристан с Изольдой. Лейла и Меджнун. Абеляр и Элоиза… Думаешь, они любили бы друг друга всю жизнь и не развелись бы уже через год? Тристан изменял бы Изольде. Меджнун поколачивал бы Лейлу. Абеляр просто замолчал бы однажды и перестал бы разговаривать с Элоизой. Не знаю я ничего про долгие и счастливые истории любви.

— Мой дедушка, — вякнула Томочка, — когда бабушка сильно заболела, ухаживал за ней сам и никого не подпускал, даже нас, не то что медсестру. Это тоже любовь!

Иза пожала плечами. Любовь и таблетки? Любовь и судно?

И уже вечером встретила его. В случайной компании случайных людей — неслучайный, единственный в мире мужчина.

Первое, что он сказал ей:

— У нас с вами глаза одного цвета.

Иза пригляделась — ну да, похожи. Темные, зеленые, есть такой камень — лиственит.

Про лиственит он знал. Он вообще знал все, что нужно — и сверх того. Иза первое время боялась отворачиваться или закрывать глаза: вдруг исчезнет, и с ним — все нужное и важное. И сверх того.

Томочка много раз просила Изу познакомить их, чтобы просто увидеть своими глазами этакое чудо и уверовать таким образом в любовь (не верила в нее Томочка, хотя батюшка в церкви много говорил о любви — а сам, по слухам, жил со своей попадьей плохо, без души. Попадья даже жаловалась на него в кулуарах. По слухам). Иза стояла насмерть: пока не может, потом обязательно познакомит. Зато она показывала Томочке все его письма и SMS — такие на Томочкиной памяти никто никому в жизни не писал, только в романах. Он восхищался Изой, и так разнообразно писал о том, как ее любит — с ума сойти можно! Томочка плакала от умиления, реснички мило склеивались, как ласточкин хвост.

— Моя ласточка, — писал Изе любимый. А потом еще на французском — ma hirondelle. О-бал-деть, думала Томочка. И тут же сама себя поправляла: аллилуйя!

Сеня Андер тоже интересовался знакомством: они с Изой с юности дружили и всех своих зазноб первым делом тащили на «сверку». Андер вот, например, честно представил Изе свою Юлю, и потом именно Иза вытирала ему сопли со слезами, когда Юля предала и хип-хоп, и самого Андера, уехала в Москву. На память она оставила Сене щенка-боксера по кличке Бакст. С претензией была девушка. И с длинными ногами.

— Ноги у нее хоть и длинные, зато толстые, особенно в коленках, — утешала друга Иза. Андер плакал, и Бакст кривил морду, как будто тоже пытался рыдать по-человечески. Теперь оба перестрадали, и Андер даже добавил Юлю в друзья на «Фейсбуке», правда, она там мало что интересного про себя пишет, да еще и с орфографическими ошибками. Вот и все претензии!

В отель, где Изе придется чалиться четырнадцать дней, везли на автобусе. Дорога была горный серпантин, и водителю звонили каждые пятнадцать минут — на самых крутых поворотах. Он охотно и очень подробно отвечал. По-гречески Иза знала несколько слов, но поняла, что на проводе у водителя — любимая женщина.

— Элла! — говорил водитель. Это значит «алло». Иза вздрагивала немножко от этих «элла»: ее звала так мама, давным-давно.

— Мне за год столько не звОнят, сколько ему за час! — злобно прошептала русская тетка на соседнем сиденье. Иза снисходительно улыбнулась. Она-то знала все про звонки от любимых. Схватишь трубку даже в кресле у стоматолога, не то что на виражах.

Перекошенная луна за окном автобуса походила на деревенскую девку, только что крякнувшую самогона. Публику в салоне растрясло, бледный мальчик лет двенадцати сидел, уткнувшись лицом в пластиковый пакет с надписью «I love you».

Изу хотели было спровадить в номер, но она распаковала нетбук прямо в холле и вышла в сеть. Сигарета дрожала в пальцах — пепел рос, как в старом клипе Питера Гэбриэла, на которого смахивал ее любимый. В ящике лежала аппетитная стопка непрочитанных писем — все с одного и того же, главного в жизни адреса. Иза благодарно вздохнула и открыла первое.

«Здравствуй, любимая!..»

День закончился, и тут же родился новый — вместе с Миклухо-Маклаем. В этот же день, в разные годы, убили всех Романовых в Екатеринбурге и казнили в далеком Париже Шарлотту Корде.

Луна пополнела, расправилась — девка уже не выглядела пьяной, в ней даже проявилась некая грустная задумчивость. Иза с трудом втягивалась в курортную жизнь — зря она послушалась директора,  который прямо-таки выгнал ее в отпуск.

— Не могу больше смотреть на твою усталую физиономию. Считай, что делаю подарок.

Директор был у них такой, что не забалуешь. Иза покорно собрала вещи, написала любимому, что уезжает. В ответ получила рыдающий смайлик.

Повидаться перед отъездом они не смогли: его одолела мигрень.  Раньше барышни болели мигренями, а теперь — мужчины, даже влюбленные.

«Глажу тебя по голове, — написала ему Иза из аэропорта. — Пусть не болит».

Томочка попросила привезти ей рАкушку. Она была филолог по образованию и специально коверкала слова, чтобы люди не подумали, что она гордится знаниями. Гордынька — нехороший грех. Сеня Андер проводил в день отъезда баттл по хип-хопу, но все-таки отвез Изу в аэропорт ранним утром. Они покурили на прощанье, и Андер побежал к машине, чтобы не платить лишнего за парковку.

И вот теперь у них там, в городе, шла неизвестная Изе жизнь, а Иза лежала на шезлонге с облепленными песком ногами и слушала, как тихо стонет Эгейское море. Где-то на дне его сгнили кости несчастного торопливого царя, не дождавшегося сына. Иза вспомнила концерт джазового пианиста, на который ее водила Томочка. Старый, красивый музыкант изобретательно терзал рояль и вдруг одними губами — но Иза услышала — спросил барабанщика: «Куда ты торопишься?!»

Барабанщик и правда гнал куда-то. Как Иза в самом начале любви.

Любимый учил ее не спешить — ждать радости, удовольствий, подарков. Писем, в конце концов. Сейчас она тоже пыталась терпеливо ждать, пока отдых окончится, а он был просто бесконечный. В одиночку слушать море было как-то бессмысленно. Но директор сказал — отдыхай, и она отдыхала.

Обедала в таверне, под пальмой. Ела мелких рыбок, которых местные жуют вместе с головами — Иза так не могла. Головы и хвосты оставались в тарелке — кошкина радость. Хорошо, что он сегодня написал — и вечером напишет, Иза каждые два часа ходила в интернет, как на рыбалку, и ловила свежие, еще горячие от его пальцев письма. Послания от Томочки и Андера она проглядывала наспех: там ничего интересного, сплошные танцы да молитвы — а его строчки обсасывала до последней запятой. Даже его ошибки — неуклюжие, хотя он утверждал, что специально для переписки купил себе словарь, — нравились Изе, она умилялась каждой. «Иметь ввиду». «Я думал по-другому».     

Сегодня родились Теккерей и Нельсон Мандела, а умерли Джейн Остин и художник-убийца Караваджо. Иза вспомнила, как Андер однажды усомнился в ее датах: откуда она узнала, например, что Платон родился 21 мая? Что это за отсебячество? Если не отсебятство?

Иза объясняла, что в некоторых датах есть сомнения — и тогда она в скобочках указывает «приблизит.». Но вообще источники у нее надежные — книжные. И почему бы Платону не родиться 21 мая, вместе с академиком Сахаровым? Отличная компания!

— Вы отдыхать приехали или работать? — Рядом с Изой, нахмуренно перечитывавшей черновики писем к любимому, присел здоровенный грек. Шезлонг застонал под ним не хуже моря. На шее у грека висела золотая веревка, похожая на те, что носили братки в гремучих девяностых. О, незабвенные красные шеи и двубортные пиджаки!

По-русски говорил прилично.

— Я и работаю,  и отдыхаю. Все успеваю, — вежливо, но холодно ответила Иза. Заводить знакомство с местными ей было совсем ни к чему. И мужчина ее интересовал единственный.

Он, как почувствовал, прислал сообщение — Иза так заторопилась взять телефон, что выронила его. Грек поднял, подал.

— Приходите вечером к бассейну!

Пока Иза сочиняла отказ, пришла официантка со стаканом фраппе на подносе. А Иза уже и забыла про этот фраппе.

— Не верьте ему ни о чем! — сказала вдруг официантка, неприязненно зыркнув глазами на грека. Она была из Белоруссии, такая славная девушка Света.

Грек тут же испарился, как и не было его. Искал, видно, себе на пропитание и наследил уже. Веревки золотые надо оплачивать, и мышцы бесплатно не покачаешь.

— Света, вы давно в Греции? — спросила Иза.

— Пять лет. Привыкла уже.  А вы почему все время с компьютером? Плавайте, загорайте!

— Вы замужем? — переключила ее Иза. Что всем дался этот компьютер, непонятно.

— Я рассталася с другом месяц назад, — грустно сказала официантка. — Он не умеет подойти к женщине.

Фото: Corbis/Fotosa.ru
Фото: Corbis/Fotosa.ru

Отель находился в бухте, в нескольких километрах от Уранополя — «небесного города», как было сказано в путеводителе. Путеводитель тоже дал Изе директор. Из отеля в небесный город ходил автобус, но Иза решила пройтись пешком, хотя жара стояла жирная и плотная, как печеночный паштет.

А ведь было еще раннее утро — в небе висела вымотанная бессонной ночью луна, похожая на старуху.

Иза шла по обочине, отшатываясь от автомобилей — впрочем, их было мало. Зато было много придорожных маленьких иконостасов — внутри каждого иконы, свечи, спички. Иза вспомнила Томочку, попыталась зажечь свечу, но ветер от проезжавшей машины задул ее, и пепел полетел в грустный лик на иконе.

— Ну прости меня, прости! — закричала Иза. В ответ ей включились цикады — завели душный, оглушительный хор.

Сегодня родились писатель Дюма и художник Муха, а умерли Саша Гитри и Мэтью Уэбб.

Иза переходила дорогу — шла то по левой стороне, то по правой. Курила. Проверяла телефоны.

Он почему-то молчал.

Слева, под скалой, был выстроен просторный курятник — за решеткой ходили пышные, красивые, будто специально причесанные курицы. Справа жаловалось море.

Башню Иза увидела задолго до знака «Уранополь» — она выдавалась в море вместе с берегом. Решила идти к башне по единственной главной улице. В городе пахло ладаном и медом. По улицам ходили полуголые туристки и монахи при полном облачении. Ходили они, к счастью, не вместе и не косились друг на друга подозрительно. Казалось, что два этих сословия передвигаются в разных пространственных потоках.

Иза села за столиком в ближайшем кафе, с силой впечатала пальцы в телефон. Ничего. Ни одного письма. Ни завалящей SMS.

Вежливый мальчик-официант протянул меню. Иза наугад ткнула в какой-то салат. И фраппе, конечно. Они все здесь пьют фраппе. Два священника за соседним столом размешивали соломинками в стаканах ледяной кофе. Один улыбался при этом, глядя в айфон. Афон.

«Афон совсем рядом, — вспомнила Иза. — Место, где нет женщин. Какая разница, что теперь делать. Можно плавать в море, пока не утонешь. Можно подглядывать за монастырями с палубы прогулочного корабля».

Она купила билет в двухчасовой круиз и, пока посадки не было, поднялась на башню. На стенах висели старинные карты, а под крышей вились ласточки — хвосты у них были как раскрытые маникюрные ножницы. Ma hirondelle — вспомнила Иза.

Какая теперь разница?

На пристани продавали с мопеда фрукты: черные, деревянные на вид сливы и размякшие, как залюбленная женщина, абрикосы. Иза купила в киоске пачку сигарет. Поднялась на борт одной из первых.

День, когда родился Фейербах, а умерли Робеспьер, Бах и Вивальди, Томочка собиралась посвятить домашнему хозяйству и ничему кроме этого. Она будет складывать не оправдавшие себя наряды в пакеты для бедных и безжалостно рвать старые черновики, в том числе несостоявшейся диссертации. С утра она честно собиралась поехать в храм на службу, но так и не смогла оторвать голову от подушки. Ничего, завтра тоже день. Томочка все успеет, на то она и Томочка.

В выходные звонить домой любимому было нельзя. То есть ему вообще нельзя было звонить домой, но в выходные — особенно. Томочка с силой дернула висевшее на плечиках платье за подол. Черно-белое шелковое платье. Он гладил ей ноги сквозь этот шелк.

— Тебе нравится мое платье? — спросила тогда Томочка. А он хриплым голосом сказал:

— Нет, в нем ничего не видно.

Томочка расстелила платье на полу, как ковер. Легла на него и заплакала.   

И тут ей позвонили. Совсем не тот человек, которого она ждала.

В день, когда родились Генри Форд и Генри Мур, а умерли Мария-Терезия Австрийская и Отто фон Бисмарк, Сеня Андер встал ни свет ни заря. Его разбудил Бакст — жалобная морда торчала у изголовья, как живой плакат: «Погуляйте с собакой!»

— Ну и морда ты, Бакст, — с любовью сказал Сеня и резво вскочил с постели.

В последнее время ему так нравилось жить, что он даже захотел бросить курить.

Сене Андеру было жаль ложиться спать, чтобы не тратить зря прекрасное время жизни.

— Мне кажется, — рассказывал он Изе по дороге в аэропорт, недели две назад, — что я долго шел по пыльной трассе, а потом свернул с нее в сторону по какой-то неведомой тропинке. И там, в конце тропинки точно будет что-то прекрасное! А на эту трассу я возвращаться не хочу. Там пыль… и Юля.

Сонные собачники собирались на пустыре за Сениным домом. Бакст с трудом вытерпел, пока хозяин отцепит поводок, и побежал к своей подружке, боксерше Лизе. Лиза третий день ходила с пищащей игрушкой в зубах — черным резиновым пауком. Выглядело это так, словно она кого-то слопала, но еще не до конца проглотила.

— Сеня! — услышал вдруг Андер и обернулся. И увидел человека, которого не должен был здесь увидеть — а с ней еще одного, незнакомого.  

Иза не видела монастырей Афона, она стояла на корме и смотрела на чаек. Белые, толстые и смелые, как влюбленные женщины, птицы преследовали теплоход и подлетали так близко, что страшно становилось. Рядом на лавке полулежала девушка — закинула руки за голову, явив миру подмышки с отросшими пеньками волос. Как будто бедняжку равномерно присыпали там черным перцем.

Телефоны молчали. Рано или поздно они всегда замолкают, пусть и по разным причинам.

Круиз окончился, где начался — у башни, туристы спускались по сходням и голодными тучами оседали в прибрежных ресторанах небесного города.

Иза пошла вверх по узкой улице, ее слегка шатало — то ли от качки, то ли от голода. Скорее всего, от страха.

Фото: Corbis/Fotosa.ru
Фото: Corbis/Fotosa.ru

Она не знала, как жить без его писем, без его любви, без него самого. Делать вид, что счастлива? Усыновить мальчика из детдома?  Насмерть уморить себя работой?

Может быть, с ним что-то случилось?

Он никогда не пропадал так надолго.

— Поверить не могу! — сказал Сеня Андер. — Все это время Иза сама писала себе письма? И отправляла сообщения? Но зачем?

Незнакомец — красивый, как отметила Томочка, мужчина с только что, буквально на днях, начавшими седеть висками — вздохнул и потер те самые виски, будто пытался стереть седину:

— Я думаю, это моя вина. И ее беда. Она, вы только не подумайте, что я хвастаюсь, сошла с ума от любви ко мне.

Усмехнулся он при этом все-таки самодовольно — это увидели и Андер, и Томочка.

— Мы встречались, но недолго и нечасто. Все, что я мог ей предложить, Изу не устраивало — ей было слишком мало. Она думала, я жалею для нее времени и сил, но связывать с ней жизнь… я не смог бы. Она как водоворот. Забирала все, что видит.

— А вы, правда, похожи на Питера Гэбриэла, — некстати сказала Томочка. — Но вначале-то вы ей писали? И звали ласточкой? И подарили часы?

Мужчина грустно посмотрел на Томочку:

— Конечно, писал. А потом она уже писала себе сама и отправляла копии этих писем мне. И я не могу больше это терпеть, тем более что у меня появились серьезные отношения. Приходится все объяснять.

— Можно было просто сменить телефон и адрес, — сказал Сеня Андер.

— Если честно, я тоже был в какой-то степени зависим от этих писем и от ее любви, от самой Элоизы. Я и боялся этих писем, и хотел их. А потом один мой друг-психиатр объяснил, что девушка просто сошла с ума. Она, правда, верит в то, что это я ей пишу — но если будет просветление, и она поймет, что на самом деле это не так… Я бы хотел, чтобы рядом с ней в такой момент были друзья. Поэтому и нашел вас.

— Иза сейчас в Греции. Путешествует, — сообщила Томочка. — А вы, знаете что, вы напишите ей от себя, сами?

— Не буду, — сказал мужчина. — Слишком опасно. И потом, она молчит уже двенадцать часов. Такого прежде не было — просто замолчала, и все.

Сеня Андер с Бакстом проводили домой Томочку. Сеня шел и думал о том, что Томочка красивая. И что это черно-белое платье ей так идет. Томочка думала только про Изу — позвонила, но ответил ей осторожный мужской голос:

— Элла?

Люди рождаются и умирают каждый день. Известные и неизвестные, прославленные и никому не нужные, любимые и брошенные — для каждого припасена своя дата, время и год. Элоиза родилась в один день с Эдгаром По и Дженис Джоплин. В день, когда родился Абеляр, она встретила свою любовь. В день, когда умерли Лойола и Ференц Лист, она ее потеряла — в море, в автобусе, на теплоходе, по пути из пункта «Всё» в пункт «Ничего».

Иза стояла в главном храме Уранополя — он был как кустарный сундук, оклеенный изнутри открытками. У иконы Божьей Матери стекло покрыто мутными губными отпечатками. Внизу висели «благодарности» — изображения рук, ног, голов, ушей, всего, что успела исцелить эта икона. Вышел священник в серой рясе, в руке его звенели ключи. Он ждал, пока туристка уйдет, был час обеда. Иза растерялась, хотела спросить о чем-то, но вместо этого вышла прочь, рухнула с порога в липкую жару.

Она оставила оба телефона и нетбук у входа в башню, под абрикосовым деревцем. Абрикосы на ветвях были слегка порозовевшие, смущенные. Нерешительные.

— Элла! — кажется, кто-то кричал ей вслед, но Иза шла так быстро, как будто скорость могла что-то изменить. Уютные старушки в черных платьях расступались, когда она выходила из небесного города.

Стало еще жарче прежнего, солнце стреляло в упор. Жгучие, раскаленные лучи льнули к голым рукам и коленям.

Еще до курятника налево убегала тропинка к морю — такая, что уводит с основной дороги, на которую не хочется возвращаться. Иза шагала по этой тропинке, считая вслух шаги. Бросила сумку в колючих кустах — цикады взвыли, как грузовик на подъеме. Последней она оставила на берегу пачку сигарет, хотя курить ей снова хотелось так, что чесались легкие.

Одна на пляже, одна в мире, Иза уходила в море, и одежда, облепившая тело, мешала двигаться вперед. Шелковые шорты и майка без рукавов превратились в оковы, но Иза была сильной и шла вперед и вперед, пока вода не скрыла ее с головой.

Чистая эгейская вода, уже принявшая на себя много тайн и несчастий слабых детей человеческих, что рождаются и умирают в отведенный день.

Комментировать Всего 4 комментария

Красиво Вы описали Халкидики и море.

Одно замечание маленькое: "Элла" - это не "Алло" по-гречески, а типа "Ну давай" или "Давай давай", типа поторапливания.

Если это правда, тогда большое эвхаристо! Проверю, в книжке исправлю.

Замечательно!

Мне понравилось, как вы описывали город. Какими приёмами пользовались. Однако концепция, к сожалению, была мне известной. Отчего я немного расстроился в конце.