Полина Клюкина: Нахес

«Сноб» публикует рассказ из дебютного сборника прозы Полины Клюкиной «Беги или дерись», который выходит в издательстве «АСТ» в конце марта

Участники дискуссии: Сергей Алещенок
+T -
Поделиться:

Иллюстрация: РИА Новости
Иллюстрация: РИА Новости
Фрагмент репродукции картины Анны Остроумовой-Лебедевой "Сумерки. Окно"

Пожилая женщина в темных очках наваливается на перила и свешивает руки с балкона. Из кармана шелкового халата она достает красные спички, зажимает пухлыми губами сигарету и закуривает. С кухни доносится курчавое пение Лилии Гранд.

После двух затяжек она начинает кого-то звать: «Нахес, Нахес, кис-кис-кис, Нахес, куда ты опять пропал, старый разбойник?!» Никто не откликается. Она осматривается вокруг: «Нахес, старичок, кис-кис-кис!»

Женщина возвращается в комнату и включает телевизор. «Нахес, не поступай так со мной». На кухне смолкает музыка. Женщина перематывает кассету и слушает запись заново. Во время выпусков новостей она добавляет звук. В такие моменты в квартире становится многолюдно. «Нахес, старый ублюдок, где же ты?!»

В розовом кабинете на каждой стене висят часы. В центре стоит стеклянный стол с пустой вазой. Рядом на полосатом диване сидит лысый человек в близоруких очках.

— Да вы поймите, она… как вам сказать… Знаете Ломброзо?

— Нет, конечно.

— Ну, это психиатр один. Так вот, он считал, что чередование состояний экстаза и упадка — это патологический характер! Вы понимаете, о чем я?

— Вообще-то нет…

— Ладно, просто относитесь к ней как к гениальному человеку, не укоряйте ее ни в чем, ни в коем случае не порицайте ее настроения.

— Да какой же она гений?

— А что? Вот, Руссо, например, клеветал сам на себя, на других наговаривал. Свифт, который, между прочим, был духовным лицом, издевался над религией!

— При чем здесь религия, при чем здесь эти люди?

— Форма болезни вашей матери — это сверхострая мания, неистовство и безумие.

— Но она никому ничего плохого не сделала.

— Однако она больна. Уверяю вас.

— Может, ей просто нравится это состояние?

— Это называется «невозможность уравновешиваться с настоящим и полноценно в нем держаться».

— Из-за чего?

— Вероятно, произошла какая-то очень масштабная неудача в ее жизни, вам лучше знать. Началась типичная меланхолия.

— Она была обычной москвичкой, вышла замуж за папу, уважаемого ученого-генетика…

Раздается громкий стук. Женщина на цыпочках подбирается к двери:

— Нахес, это ты?

— Это ваш помощник, стенографист, помните меня, Кира Арсеньевна?

Женщина открывает дверь.

— Как вы сказали: Кира Арсеньевна?

— Да, так я и сказал.

— Странно.

— Ничего странного.

— А я шла открывать, думала, Нахес вернулся. Представляете, утром просыпаюсь, а его рядом нет. Ни записки, ни звонка телефонного, может, он разлюбил меня?

— Как вы спали сегодня, Кира Арсеньевна?

— Тревожно! Очень-очень тревожно! Снился сон, не могу пока его расшифровать. Куда-то плывем, безбурно так, умиротворенно плывем. Всех, кто устал быть на корабле, забирают резиновые шлюпки. Многие плавают с трубкой под водой. Я обращаюсь к бабушке, представляете, там была моя бабушка, она никогда не плавала на кораблях, ее всегда укачивало! Так вот, я говорю ей: «Они не дают мне вернуться на борт». Мы идем к сторожихе, она учтиво хмыкает и сообщает нам, что вход закрылся. Бабушка забирается к ней под стол и вдруг высовывается уже маленьким Степашкой.

— Это из детской программы что ли?

— Да!

Доктор смотрит на коричневый брегет, доставая из кармана наручные часы, сверяет время и подходит к окну. На гиацинтовых подстилках скапливаются инвалидные коляски, некоторые из них находятся в движении, некоторые покорно ждут хозяев, дремлющих среди цветов.

— Привезите ее сюда, здесь она будет мне понятнее.

— Еще рано, она еще не дописала свою книгу.

— Книгу? Какая хорошая мысль, это может стать терапией для нее.

— Или наоборот.

— В каком смысле?

На лбу стенографиста толпятся капли пота. Глаза прячутся за квадратными очками. Волосы стремятся в небо и становятся антеннами, держащими связь с космосом.

— Ну что, будем дописывать?

Кира Арсеньевна снимает очки, завязывает пепельные волосы атласной лентой и усаживается за стол.

— Пора заканчивать роман.

— Итак, мы остановились на тминных кустах.

«Мы увиделись с ним в субботу около шумной московской синагоги. Улица Архипова притягивала всех активистов еврейского движения. Все торжества означали — синагога, но в здание никто не входил. Мы прошли три квартала, миновали пару русских церквей, и он сообщил мне о завершении нашего знакомства.

Семидесятые отличались множеством необоснованных отказов в разрешении на выезд за границу. Властям было не важно, кто ты: одинокий художник, который пачкает мольберты барашками, или актер, который всю свою жизнь прокочевал. Таким и был Матвей Клезмер. Музыкант, мечтающий открыть маленький театрик в Стране Советов, он был ввергнут в круговорот еврейской эмиграции.

Впервые мы встретились там. Я работала в московском подвале среди кулис на канализационных трубах, кулиски эти когда-то украла наша подпольная труппа во время единственных гастролей. В костюмерном цехе я ремонтировала платья, пришивала ситцевые заплаты к парчовым юбкам и затирала ранки на стоптанных туфлях. Уже после второй песни я поняла, что влюбилась в этого еврея, и ради меня он остался в Москве.

Но тминные цветки дарил мне Матвей недолго. До тех пор, пока группа еврейских активистов, измученная обоесторонним теснением правителей, не решила угнать самолет. Еврейские “отказники” хитроумно планировали покупку всех билетов на АН-2, который летал на северо-западе страны. Приземление предполагалось на мокром шведском асфальте как можно скорее, они мечтали рассказать миру о тяжелом положении евреев в СССР. И так, 15 июня я оставила все надежды слышать по утрам тенор Матвея Клезмера. Всех участников арестовали в “Смольном”. Больше я ничего о нем не слышала, и жалеть мне оставалось только об одном: что не родила от Матвея ребенка.

Спустя какое-то время я услышала по радио выступление: “…А почему не дать им маленький театрик на пятьсот мест, эстрадный еврейский, который работает под нашей цензурой, и репертуар под нашим надзором? Пусть тетя Соня поет там еврейские свадебные песни. Я не предлагаю этого, я просто говорю...”»

Доктор выписывает на мелованном бланке направление пациентке Кире Арсеньевне на лечение. Он отводит ей кушетку в «Доме милосердия», в солнечной палате, пропахшей спичками.

— Ей понравится у нас, это смена обстановки! Всем им не свойственна усидчивость, они постоянно путешествуют. Вот, Тассо, например, Челлини часто меняли род занятий.

— Но я же вам говорила: она пишет книгу, у нее есть занятие уже три года.

— Я не ставлю под сомнение оригинальность их мышления. Порой оно даже доходит до абсурда. Они страстные, трепещущие, колоритные люди.

— Так в чем же тогда их ненормальность?

— Главные признаки — в самом строении их устной и письменной речи, в нелогичности выводов, в противоречиях.

Доктор снова достает часы из кармана и на этот раз сверяет время с часами настенными.

— Все, жду с нетерпением вашу мамочку! Кстати, вы одна у нее?

— Отец умер шесть лет назад.

— Тем более! Везите ее, ей необходимо лечиться.

На трюмо лежит стопка пестрых желтых бумаг с кругами от чайных стаканов. С кухни звучит Лилия Гранд. Дверь на балкон распахнута, по перилам на цыпочках ходит кто-то, похожий на Нахеса. Квартира пуста.

По гиацинтовым подстилкам мягко движется новая инвалидная коляска. Она останавливается возле тмина.

— Кира Арсеньевна, к вам тут посетитель…

Кира Арсеньевна надевает очки.

— Нахес, кис, Нахес, ты опять меня бросил!

— Кир, это я, Матвей…

— Кис-кис, Клезмер, Нахес, ну где же ты?..

Комментировать Всего 1 комментарий

Полина, трагические сюжеты, насколько я понимаю, Вас всегда интересовали в первую очередь. Но все же не собираетесь ли Вы написать что-нибудь более мажорное? А то и комичное? Может, уже написали, а я пропустил?