Михаил Гиголашвили: Захват Московии. Национал-лингвистический роман

Немецкий студент-лингвист, приехавший в Россию совершенствоваться в языке, сводит знакомство с группировкой «грамматических нацистов» и другими темными личностями, общение с которыми чревато самыми печальными последствиями. «Сноб» публикует отрывок из нового романа Михаила Гиголашвили «Захват Московии. Национал-лингвистический роман», который выйдет в издательстве «ЭКСМО» в начале марта

+T -
Поделиться:

 

Фото: Getty Images/Fotobank
Фото: Getty Images/Fotobank

 

Людей на улице прибавилось. Все отлично одеты. По широким улицам Москвы едут машины и автобусы... Да, едут, еще как едут!.. И улицы широкие... И даже очень, очень, даже слишком, широкие… А вон на той стороне банкомат... Но как перейти? Проблема. Машины едут слишком быстро по очень широким улицам Москвы... Надо найти живой щит…

Около «зебры» я подождал, пока какой-то здоровый дядя с пакетами, в плаще до пят, начал переходить, и пошел рядом с ним, надеясь, что при наезде его туша спасет меня (как в свое время дедушку Адольфа спасли от мины тела стоящих вокруг курсантов).

Банкомат стоял в кабинке. Я сунул карточку. Автомат был согласен и предложил суммы в рублях. Я принялся высчитывать, что для меня всегда большая проблема: счет сводит меня с ума, а когда я нервничаю, русский и дурацкий наш немецкий обратный счет путаются в голове.

Около будки появилась молодая пара, стала настырно смотреть на меня, и я, сбившись и недосчитав в уме, нервно нажал на «5000». Автомат спросил, нужна ли квитанция... Нет, не нужна... Нужны деньги… Подтвердить... Да, да… Вот… Тайный номер? PIN Code… Я начал набирать, первые две цифры помнил хорошо… И вдруг от волнения забыл последние две цифры!.. 79 или 97?.. Цифры забегали одна за другую, я не мог их поймать. O, Gott!.. На вариант 79 банкомат ответил отказом. Я лихорадочно набрал другой вариант — тоже отказ. Тогда первый вариант, другого варианта нет... При наборе я задел еще какую-то клавишу, по дисплею что-то промелькнуло — и банкомат с хрустом прекратил операцию, не выдав ни денег, ни карточки, и тут же стал с громким металлическим хищным верещанием перезагружаться.

Я в панике начал нажимать все кнопки подряд. Щупал рукой прорезь. Стучал по экрану. Пусто. А банкомат, лязгнув и железно облизнувшись, выбросил на дисплее первую страницу, где на берегу синего моря желтые пляшущие проценты с гитарами и в сомбреро предлагали себя нарасхват всем желающим...

Воздуха не хватает. Я открыл дверь. Парень спросил:

Проблемы?

Карта... Захватило... Хваталово... Шнурово…

Ну, бывает, может, что-то не так... Разрешите!

Он втиснулся в будку, я вышел, а его подружка, пахнущая чем-то свежим, стала участливо меня о чем-то расспрашивать, но мне было не до нее... Может, правда со счетом проблема?.. Могли же они вчера в милиции снять все деньги, пока я в камере сидел? Могли, конечно... Наверное, это. А что еще?.. Счет ушел в минус — и все.

Парень, укрывшись спиной и пощелкав, спрятал что-то в бумажник, вышел:

Ничего, дает нормально. Вам надо в банк обратиться. Вы в каком банке?

Deutsche Bank, я… Куда…

Вот туда. Где-нибудь в центре...

Они ушли, а я не мог двинуться. Еще раз обтрогал весь автомат — нет, ничего, с дисплея улыбаются дурацкие желтые долговязые проценты в соломенных пляжных шляпах... Да, вот так на практике учатся глаголы: одно дело — «брать», а совсем другое — «взять»... Но что делать?..

Надо карту закрыть! Немедленно! А номера горячей линии я не знаю... Э, говорил же Хорстович, что, помимо копии всех документов, включая билеты, надо иметь номера телефонов, по которым можно закрыть карточки!.. Фредя полный идиот!..

Надо звонить папе. Но мой телефон у полковника в коробушке! О, горе!.. Может быть, у Самуиловича есть телефон?.. Телефонная книга?.. Auskunft1

Я в возбуждении начал смотреть на номера домов… Вот 46... Магазин... Вот жилые дома... уже хорошо пожившие... пожилые… штукатурка отвалилась от стен... Вон, кажется, ларек... «ПРЕССА»... А в ларьке — беретная серая голова...

Добрый день, Матвей Самуилович!

День добрый! — Он сразу узнал меня. — Выпустили из избы?

Да... А вас? Вы?

Старик развел руками с недвижными клешнями:

Отдал штуку, будь они неладны...

И у меня тоже злонесчастие — карточку автомат взял... не отдавал... Опаньки — и все!.. При заборе! Беспередел! Мне надо позвонить скорей... запереть... У вас телефон?

Самуилович покопался в карманах клетчатого пиджака, протянул ключи:

Видите подъезд? Поднимайтесь на третий этаж, налево, табличка «Беренберг», это моя квартира, там телефон, звоните куда хотите, я минут через пятнадцать ларек прикрою и приду. Код Германии знаете? 0049…

Я молча взял ключи и пошел, удивляясь: он же меня совсем не знает, кто я ему, чужой, а ключи дает… Какой наш немец сделал бы так?.. Вот она, загадочная душа... нараспашку… нет, нараспашонку...

Квартира была убогая, со старой мебелью, захламистая. Старомодная кровать, ночной столик с книгами, потертые коврики с оленями. Пара салфеточек, слонишки, мелкие вещишки, фото в облезлых рамах, фарфоровая балеринка без правой кисти за мутным стеклом... Но книг много! До потолка. И старые, темные, и светлые, новые.

Диван, вздохнув, просел подо мной до дна. Телефон тоже старинный, массивный, шнуры сидят кое-как... Я начал набирать. И, на счастье, дозвонился — трубку взял отец.

Vater, ich bin’s, Manfred…

Wie geht’s dir, mein Sohn?

Gut. Aber… der Geldautomat hat meine Karte geschluckt.

Oh, das ist schlimm!

Ruf, bitte, die Sperrhotline an, die sollen die Karte sperren…

Gut, sag mir mal deinen Pin-Code. Welche Bank? Gut, mache ich. Mama lasst grussen. Brauchst du Geld?

Na ja…

Ich kann dir das Geld per Western Union Bank schicken, kommt sofort.

Danke. Aber zuerst sperre die Karte. Ich melde mich2.

Когда пришел Самуилович, я уже сидел спокойно. Настроение поднималось, нагревалось. В конце концов, люди все теряют. Там денег было — кот в плаще не валялся… Вот, папа в поезде забыл ноутбук со всеми разработками... чуть с работы не того... тю-тю, воркутю... И что, собственно, случилось такого?.. Карточку закроют, а папа деньги пришлет... И все! А хорошо «У мамы» жить!.. И в банке «У папы» деньги получать!.. И правильно меня Бабаня всегда стыдила, что я — «паникмахер»: «Вы, немцы, все паникеры, все хотите заранее по полочкам разложить, а так не бывает. Все само собой по местам уляжется».

Ну как вы? — спросил старик из коридора. — Не испугались моего кавардака?

Нет. А что это?

Ну, когда неубрано… Удалось позвонить?.. Ну молодец!

Да. Удалой молодец... На овец и сам самец... Книг много тут!

Собираю, читаю... Вон и пластинок много, жена собирала... Знаете, кроме этого угла с лампой, чаем и книгой, ничего ведь не осталось! А хотелось бы пожить... Поразительно, как быстро наше сегодня превращается во вчера! И как человек привыкает к своему одиночеству! Как собака к подстилке!

 Я деликатно промолчал.

На окнах — цветы в горшочках, пестрые цветульки в горшульках. Потолок в водяных оводьях... нет, поводьях... или разводьях?..

Старик заметил мои разглядывания, объяснил:

Соседи пролили. А ремонт делать!.. — Он махнул рукой и подсел к столу. — Сейчас чай будет. Ну, как вы, освоились? Вы же студент, не так ли? Учитесь или как? Нравится у нас?

Я полукивнул:

Да... Почти что... Еще не усвоился... Трудно... Но люди хорошие, добрые... Некоторые… — добавил я, вспомнив противного типа с серьгой из бюро, затеявшего мои злонесчастья.

Самуилович усмехнулся, потрогав голубой синяк на щеке:

Чем это они добрые?.. Испоганился народ. Деньги с ума свели. В наше время все сто двадцать рублей зарплату получали и делали, что хотели: книжки читали, общались, а сейчас... За копейку глотку перережут... Я же в ларьке сижу, все слышу, что люди говорят…

И он рассказал о каких-то черных риелторах, которые, желая завладеть квартирами одиноких людей, под пытками заставили двух стариков переписать на них жилплощадь, а потом убили их, растворив живьем в бочке соляной кислоты, а остатки — костное месиво — собрали лопаточкой в трехлитровые банки, закатали крышками и отнесли к мусорным бакам, типа выбросили испорченные консервы:

А бомжи поели, отравились — так и выяснилось все… Ну да ладно. Дозвонились, куда хотели?

Да, коротко. В Мюнхен, папа карточку приоткрыл… нет, наоборот, призакрыл…

А, ну да, ну да... Я этих шуток не имею, карт. — Он пошел на свист чайника.

Вдруг на окне я увидел в банке какой-то гриб, похожий на медузную саркому, мерзкий и скользкий. Бородавчатое тельце висело, как розоватый эмбрион. Какие-то щупальца и шлепальцы свисали из банки, как ноги головоногого с койки…

Это что за... флора?

Я поднялся помочь старику, несущему с трудом две тарелки с дребезжащими чашками, но он благополучно добрался до стола:

Все, спасибо. Какая такая Флора? А, это… Гриб такой...

Вид противный... Я бы не мог...

Да, вид малоприятный, — согласился он, — но полезный, кисленький... Его пьют. Для почек хорошо... Вот заварочка, сахарок! — Он достал с полки крупную сахарницу. — А может, чего покрепче? За знакомство? Как на Руси с пятнадцатого века говорят...

 Почему с тогда?..

А тогда генуэзские купцы, будь они неладны, научили монахов Чудова монастыря водку сотворять...

Я удивился:

А что, до этого не пили? Я думал, всегда...

Пили, конечно, но что-то другое: брагу, пиво, мед...

Из буфета была вытащена отпитая бутылка. Этикетка на бутылке была самая простая, без прибамбамов. Две тяжелые рюмки из толстого граненого стекла — такие были у деда Людвига, он называл «кайзеровские» рюмки, Kaiserpokal.Старик снял пиджак, остался в той же вчерашней клетчатой рубашке.

Ну, за знакомство! Хоть и в плохом месте произошло, но ничего, будем надеяться на лучшее, хотя сейчас хороших мест уже нет...

Как так? А где?

Водка была теплая, обжегучая, сразу забрела не в то горло, чуть не вывернув меня наружу. Старик заволновался:

Что? Без закуски не идет?

Из кухни появились холодные макароны в кастрюле, пол-огурца, хлеб, масло в маслярочке, старик суетился:

Вот, закусите... Батончик... Я, знаете, для себя не готовлю... Как жена скончалась, на все махнул рукой...

Раньше все было: семья, дети, работа, сейчас ничего нет... Ну, по второй?.. Нет, это не грязь, это царапины… Извините, кастрюля совсем прохудилась…

Как? Худая стала? Похуделась?.. Ну да. У человека две ноги... Без Евы Адам не ходит... Хоть чес на голове коли... Ну, соколом!

 

 

Фото: Corbis/Fotosa.ru
Фото: Corbis/Fotosa.ru

 

Вторая пошла легче. Самуилович, ловко, как щипцами, захватил негнущимися пальцами макаронину, окунул ее в солонку, потом закинул в рот, а я вспомнил:

Вы в библиотеке работали?

Да, в музейной...

Как это?

Ну, при Музее атеизма была библиотека. Вон там всю жизнь протрубил, хотел в свое время в университет на исторический пойти, да по пятому пункту не прошел... А что, вам в библиотеку надо?

Да, надо... А вот вы не умеете знать, где искать... нет, найти книгу...

Что за книгу? В Ленинке все есть.

«Записки о Московии» называется.

Он поправил недвижной клешницей берет, который не снимал:

А кто автор? Таких записок много, многие писали, хоть их никто и не просил об этом...

Мой предок писал-написал. Далекий давний долгий длинный предок. Хайнрих фон Штаден.

Старик покачал головой:

Нет, не слышал. Надо у букиниста узнать. Тут, недалеко, есть один. Я спрошу. Этот Штаден кто был? Дипломат?

Какое там... атас... Опричник у Грозного...Отъехал в Новгород…

Скажите пожалуйста! — (И мне с уважением была подлита заварочка из чайничка.) — Вот, свеженькая... И что он? Много народа порубил?..

Да уж... мало не покажется... Много… Бунт усмертил... За это от царя виллу получил... со всем скотом...

Старик поднял обе руки одновременно:

Знаете, я вам скажу: этот народ усмиряй не усмиряй, все равно хаос будет... Вот Ключевский пишет: «Русские — бытовые бунтари...» Недаром пригласили варягов, врагов практически, царствовать, сами справиться были не в силах... До сих пор бардак... Писали же Рюрику: мол, приходи, земля наша велика, а порядка нет... А порядка как не было, так и нет... Потом ваши немцы явились, орднунг наводить, здравствуй, жопа, новый год...

Здравствуй... Куда мои немцы? — растерялся я.

На Русь, в Россию явились. Вон давеча у Ключевского читал... — Самуилович пошел к ночному столику, взял том, полистал, как порубал, недвижной ладонью. — Вот... «Иван Грозный выписал 1500 немцев для армии, уже при нем вся армейская верхушка стала немецкая...» Может, и ваш предок там был... Опричники — это первые дворяне, против боярства выступили…

А Малюточка, Скураточка? — вспомнил я семинар «Князева дружина».

Нет, мучили и пытали свои... Немцы армию держали, где дисциплина нужна. При Петре уже начали ехать толпами, а потом... Вот, Ключевский пишет... — И он процитировал по книге: — «При Анне Иоанновне немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались во все доходные места в управлении. Вся эта стая кормилась досыта и веселилась до упаду на деньги, выколачиваемые из народа...»

Что это? Самуилович на что-то намекает: «немцы», «посыпались», «выколачивали»... Первая — колом... Водка оказалась хорошей, в голове начал буркать адреналинушко. «Не на Дахау ли наметывает?» — покосился я на клешницы и на кухонный нож, которым он как раз мазал буттер на брот. Рискнул спросить:

А вы на войне были?.. В армии служивый?.. Людей — того, тю-тю?

Нет, бог миловал, я ребенком был в войну. Но голод и холод видел, не дай бог никому!.. Ну, по третьей, за хороших немцев! — начал он разливать.

Бог Троицыну любит... Страдун-народ... Но за Гитлера я не выпью!

Господь с вами, кто за него пить собирается! Нет, за хороших немцев, за великую нацию философов, поэтов...

Я усмехнулся и сказал ему, что да, нас называли «народ поэтов и мыслителей», das Volk der Dichter und Denker, а после войны стали называть «народ судей и палачей» — das Volk der Richter und Henker:

Такой пень-пеньской... И я имею от этого большую неприятность в себе...

Старик поставил рюмку:

Ну, не переживайте! А как же немецкая философия, музыка? Куда от этого денешься? Бетховен! Бах! Вагнер! Что может быть прекрасней! Выпьем за музыку!

Хорошо, можно, музыка... Хотя Вагнер... — Я вдруг вспомнил, что старик — еврей, поэтому Вагнера, да и Бетховена, лучше не вспоминать, но Самуилович ловко ухватил растопыренными пальцами рюмку:

А что Вагнер? Великий композитор.

Да, но... Я был в Израиле, там Вагнера нельзя... Запретный! Антисемитчик!

Да кто не антисемит! Все! Я иногда думаю, что я сам антисемит, когда вижу, какие шахер-махеры они крутят, все эти Абрамовичи-Березовские... — И опрокинул водку в рот.

И я иногда думаю, что я сам фашист, — признался я и тоже заложил вираж, но не сумел допить рюмку до конца. — А шахер-махер — что такое?

Это на идише, воровской жаргон. Если хотите знать, треть русского воровского жаргона состоит из идиша...

Это очень удивило.

А чего, как, тут свои слова где есть-нету? Я всегда тут слушаю — там украдли, здесь воровались...

Старик засмеялся:

Конечно, полно своих, вон, Даля посмотрите!

Откуда вообще это слово — «вор», «воровать»? Корень какой? — спросил я (как вы учили: сразу надо выделить корень, чтобы понимать потом все однокоренные слова).

Раньше так называли смутьянов, зачинщиков, как Пугачева, тех, кто что-то ворочает, ворошит, варит... Корень «вор» или «вар»…

Он не поленился снять с полки Даля, открыть, пролистать:

Вот, на «воровство» целая страница...

Но я теперь не понимал про идиш:

Значит, идишевские слова в русском ворском языке?.. Но евреи же такие... тихие?.. Они разве разграбители?

Старик развел обруч рук:

Тем не менее... Я же в Музее атеизма работал (сейчас в Музей религии переименовали), так у нас в библиотеке много словарей было. И такой был словарь... Я читал его... Я вообще много читал и читаю.

Вы... как читали? Знаете идиш?

Нет, словарь жаргона по-русски был, — он оторвался от Даля, поправил квадратные очки. — Помню, что «шахер-махер», например, от «сахер-мехер» — что значит «торговые комбинации»... Или вот пиджак, — он тронул меня за рукав, — по-воровски будет «клифт», а это идет от «халифа» — одежда. Или «хана» на иврите — «остановка в пути», а на жаргоне — «плохо дело, конец»... Даже «шалава»...

Это кто шалит? Шалишка?

Нет, это проститутка, девка, вот, как та Земфира, что с нами в Разбойной избе сидела, с таким большим бюстье... Это идет от «шилев», что значит «сочетать»...

А, сосчитать не может...

Нет, сочетает разных мужчин… всем дает, короче...

«О, очень интересно!.. Надо на занятиях по разговорной речи сообщить», — подумал я, но сказал совсем из другого семинара:

Стол о четыре ноги — и то спотыкнается...

Да, пора.

Разлили без остатка, выпили. Желудок начал шептать, что макароны могут быть очень вкусны, но мозг отдавал другие приказы:

Матвеевич… Самуилович... у вас где что кушать-выпить-купить есть? Я уже два дни не ем... не ел… не емши… Вот. — Я вытащил из бумажника деньги, положил на стол. — Тысяча триста... почти... так человек сказал в пункте... Может, вы сами...

Увидев деньги, старик бодро встрепенулся, аккуратно и бережно, как ветеран в саду, взял 1000-рублевую в пальцевую щель:

Что брать?

Не брать, а взять. Ну, сами... Я не знаю... ливрейные… нет, ливровые пирожки не надо, опасно.

А я пока позвоню папе, узнаю, что он сделал...

Он переставил поближе телефон, надел кое-как свой клетчатый клифт, ушел к вешалке и уже оттуда, из-за косогора, спросил: — Вы как больше любите: водку вином или пивом полировать?

Никаких. Чистая водка... Без прибонбонов! — громко сказал я, чтобы он услышал.

Есть, товарищ-геноссе! — донеслось до меня и не удивило: хорошо, что не фюрер! Нет, за Гитлера я пить никогда не буду!

1 Справка, справочное бюро (нем.).

2 — Отец, это я, Манфред.

Как поживаешь, сын мой?

Хорошо. Но… Банкомат проглотил мою карточку.

О, плохо!

Позвони, пожалуйста, по горячей линии и заблокируй карточку.

Хорошо, скажи мне свой пин-код. Какой банк? Ладно, сделаю. Мама передает привет. Тебе нужны деньги?

Ну… да…

Я могу послать тебе через «Вестерн Юнион», придут сразу.

Спасибо. Сначала заблокируй карточку. Я буду звонить (нем.).

Комментировать Всего 5 комментариев

Михаил, а в каком из героев больше всего автора?

Вечный вопрос прозы. Глобально автор – во всем, в каждой черточке и запятой: он творит свою вселенную вручную до последнего штриха (если не учитывать ангелов-подмастерьев – корректоров, редакторов, переводчиков и всех других полезных и нужных людей-консультантов, которые помогают совладать с созданным объемом). В частности данного случая, думаю, что в рассказчике: на него нанизано всё сущее, его душа вывернута наизнанку

Сергей Алещенок Комментарий удален автором

А речь Фреди со всеми "шел-пришел", "писал-написал" - полностью Ваше изобретение, или кто-то из Ваших немецких студентов изъясняется похожим образом

Изначально – конечно, от студентов: я это слышу уже 20 лет (да и сам сюжет этой вещи вылупился из короткого письма, присланного мне студентом). Но я улавливаю принципы и тенденции ошибок, а дальше уже действую сам (в данном романе это было едва ли не самым увлекательным для меня). Русский язык столь поразительно гибок и многослоен, что мне часто искренне жаль моих студентов: они стоят перед морем, которое невозможно переплыть, можно только плыть и плавать…   

Эту реплику поддерживают: Сергей Алещенок

Хороший слог. Хочется продолжить читать.