Василий Бархатов — Михаил Фихтенгольц: По децибелам орущих зрителей ясен уровень их IQ

Оперный режиссер Василий Бархатов и руководитель отдела перспективного планирования репертуара Большого театра Михаил Фихтенгольц поговорили о том, почему им не нравятся современные зрители, что удручает в современной опере и на какие компромиссы должен идти художник

Фото: ИТАР-ТАСС
Фото: ИТАР-ТАСС
+T -
Поделиться:

Михаил Фихтенгольц: Вокруг Большого театра сложилась не очень здоровая атмосфера: любое событие, которое там происходит, воспринимается, в первую очередь, не как художественное, творческое свершение, а как происшествие. Больше всего поражает в этой ситуации то, что буквально каждый человек знает, что нужно Большому театру! Это очень осложняет жизнь.

Василий Бархатов: Одни знают, что нужно, а другие — как правильно поставить. Сколько было споров до выхода моей «Летучей мыши» о целесообразности постановки оперетты на сцене великого Большого театра. Никто даже не обсуждал качество и содержание спектакля.

Особенность России в том, что здесь есть ряд произведений, в отношении которых каждый чувствует себя профессионалом: «Евгений Онегин», «Борис Годунов», «Пиковая дама». Выяснилось вот, что и «Летучая мышь» тоже народное достояние...

Михаил Фихтенгольц: ...нашего Иогана Штрауса! Словом, зритель меняется не в лучшую сторону. В театры, в частности в Большой, хлынул потребитель. И неважно, идет ли на сцене «Летучая мышь», «Воццек», «Волшебная флейта» или «Борис Годунов», он все воспринимает исключительно как развлечение. Оперный театр для него в той же системе координат, что и кино, посещение торгового молла, спа-салона или фитнес-центра.

Театр — отражение современного общества, когда люди говорят на одном языке, но друг друга вовсе не понимают. Обидно, что театр перестал быть видом интеллектуальной работы.

Василий Бархатов: Зачастую зрители приходят с уже готовой моделью спектакля в голове, и если то, что происходит на сцене, не совпадает с их ощущением, они отказываются его воспринимать — закрываются. Нежелание и неумение считывать режиссерский текст — вот основная причина раскола между сценой и залом.

Михаил Фихтенгольц: Люди в открытую декларируют: мы после работы, стояли в пробках, вы нас еще не хотели пускать в зал, потому что мы опоздали на 15 минут, а теперь мы сидим удобно и хотим, чтобы нас развлекали, мы хотим отдыхать.

Василий Бархатов: Нельзя путать публику консервативную и попросту необразованную. Они одинаково экспрессивно орут, но я по децибелам орущих понимаю их IQ. Когда в Италии на постановке сказок Гофмана или «Дон Жуане» рядом со мной на балконе стоит итальянец и громко комментирует происходящее, я понимаю, что у него есть какой-то контекст, в голове у него происходит интеллектуальная работа.

Михаил Фихтенгольц: Он до этого посмотрел уже десять «Дон Жуанов» и может убедительно аргументировать свое «бу». В России совершенно иная ситуация. Например, в «Руслане и Людмиле» людей возмутило не то, что режиссер попытался заново рассказать пушкинскую сказку, а то, что Руслан в джинсах и пуховике. Как это — сказка, а он в пуховике с обрезом?! Безобразие!

Василий Бархатов: Возраст зрителя не имеет значения. Проблема не в театральных старушках, некоторые из который запросто дадут фору любому зрителю. Просто иногда разговариваешь с человеком 17 лет, а он тебе серьезно рассказывает про то, как должна выглядеть великая русская опера, описывая ее как плохо костюмированное концертное исполнение. При этом настаивает с пеной у рта, что не надо ничего трогать. Страшно, когда человек, который только начинает жить, говорит так, будто над ним поставили чудовищный эксперимент — например, пересадили мозг советского партийного работника. Как можно равняться на театр XVIII или XIX века?

Михаил Фихтенгольц: Это очень шаткая идеология. На самом деле, театра XVIII и XIX веков мы не знаем. Подавляющее большинство публики считает классикой то, что было создано в советский период. Кстати, то же самое творится в системе музыкального образования. Когда у нас был курс современной музыки, меня и моих однокурсников просили написать, кто наши любимые современные композиторы. Практически все ответили — Прокофьев и Шостакович. 

Василий Бархатов: В этом году я создал «Опергруппу», главная задача которой — продвижение современной российской оперы. Сейчас мы работаем над образовательным и экспериментальным проектом «Лаборатория современной оперы». Недавно мы составляли письма в разные министерства с просьбой о поддержке и столкнулись с удивительным стереотипом — опера в России начинается с Глинки и заканчивается Шостаковичем и Прокофьевым. Все. Дальше оперы нет. Я даже не говорю о Курляндском и Невском. Нет Щедрина, Десятникова, Шнитке, Слонимского, Тищенко.

Михаил Фихтенгольц: Образование — основная проблема. Оттуда все и растет: неготовность публики воспринимать музыкальный театр и оперу в частности, неготовность к интеллектуальной работе и крайняя узость репертуарных рамок.

Василий Бархатов: Кто будет ходить на «Кавалер роз» в Большой театр, если люди не будут знать, кто такой Штраус и Моцарт? Когда Раневскую спрашивали: «Как вы относитесь к Рихарду Штраусу?», она шутила: «К Рихарду я отношусь как к Вагнеру, а к Штраусу — как к Иоганну». Шутка так себе, но она могла себе ее позволить, потому что знала творчество и того, и другого, и даже третьего.

Тем не менее, иногда публика удивляет. После премьеры «Франциска» ко мне подошли две женщины со слезами на глазах и начали речь: «Мы от всех христиан России…» Я испугался. После истории с Pussy Riot, довольно нервно реагируешь на упоминание православия — думал, сейчас у меня будет легкая испанская инквизиция прямо в зале Большого театра. А оказалось, совсем наоборот. Они говорят: «Спасибо вам большое от всего христианского мира! Это совершенно потрясающий спектакль про жизнь и путь Франциска». Из разговора с этими женщинами я понял, что они смотрели оперу не как сложное современное музыкальное произведение, где много необычных для неподготовленного слушателя звуков в партитуре, а так, как нужно смотреть оперный спектакль, обращая внимание на драматургию, текст, говоря проще, на то послание, что есть в произведении. Эти две милые искренние женщины оказались наедине с оперой и восприняли ее честнее и правильнее, чем миллион специалистов, — открыто.

Вспоминается случай, когда первый раз привезли в Россию мюзикл «Волосы», в котором обнаженные мужчины ходят по залу, — наши милые советские люди уползали по проходам, закрывая глаза руками. Что они увидели такого, что не видели до этого в своей жизни? Но в театре, на мюзикле! Ни-ни!

Михаил Фихтенгольц: Довольно часто, когда зрителю показывают отражение его реальной жизни, у него это вызывает только возмущение, гнев и тошноту. Зритель хочет, чтобы ему показали «красиво»! Поэтому закон об оскорблении чувств верующих для художников губителен — под него можно подгрести все, что угодно. И слава богу, что пока отношения между художником и властью складываются, как придется. Если бы были какие-то правила, как они должны складываться, было бы очень фигово.

Василий Бархатов: Например, недавний пример с «Лолитой» в Петербурге и письмом казачества. С чего это началось? «Золотой петушок», например, оскорбил чувства верующих почему-то лишь спустя год после премьеры.

Михаил Фихтенгольц: Это все дивно! Я люблю повторять в последнее время, что у нас Хармс стремительно перемещается в область реалистической литературы. Вот хотя бы питерское казачество — это, по-моему, прекрасно.

Василий Бархатов: На самом деле, художник всегда в состоянии протеста. У нас был педагог в ГИТИСе, который говорил: «Приготовьтесь к тому, что вы будете вечно одиноки». Я тогда подумал: фу, какие дурацкие, пошлые слова. А сейчас я понимаю, что это правда. Есть вещи, которые невозможно объяснить окружающим. Согласитесь, глупо, когда в мире умирают люди, происходят войны, а для меня в отдельно взятый момент жизни нет ничего страшнее, чем бессмысленная гибель Владимира Ленского. Если это не понимают даже близкие, жена, что я должен хотеть от чиновников и власти?

На днях, когда было совещание в Большом театре с министром культуры и главой Открытого правительства Михаилом Абызовым, мы обсуждали впервые в истории министерства культуры открыто вывешенную на сайте программу бюджета культуры и туризма на 10 лет вперед. Впервые подобный документ так открыто и широко обсуждается — это серьезный шаг. Один момент страшно возмутил художницу Айдан Салахову и многих других: текст считывается так, будто художники должны ставить исключительно патриотические спектакли, хотя по факту там это не написано. Лично я считаю, что это издержки кондового бюрократического языка и нужно на это делать скидку, но тем не менее я призываю всех творцов внимательно изучить этот документ как свой личный контракт, чтобы потом не было сюрпризов.

Михаил Фихтенгольц: Нельзя на это делать скидку! У нас и так все законы могут читаться с точностью до наоборот, и всегда их начинают читать как-то не так именно в неподходящий момент.

Василий Бархатов: Кто-то из чиновников во время этого собрания сказал, что на сцене много чернухи, нужно ставить светлые патриотические спектакли. Равняйтесь, говорит, на классиков. Интересно, у кого бы поучиться позитиву и отсутствию социальной и политической остроты? У Достоевского, Пушкина? Гоголя? Горького? Толстого? Мейерхольда? Вообще, одно то, что мы работаем и живем в России, — и есть патриотизм.

Тем не менее, мне нравится, что есть более-менее внятный план на ближайшие десятилетия, который, по идее, будет стимулировать художника, а не ограничивать его. План, который не должен привести к тому, что мне скажут: «Вот вам, Василий, миллион рублей, поставьте-ка на него спектакль про Ленина». Художнику должны давать деньги на воплощение идей. Так, режиссеру и хореографу Саше Вальц немецкое правительство ежегодно выделяет пару миллионов евро на нужды ее танцевальной театральной компании. И никто ей не говорит, что надо за эти деньги сделать «что-нибудь позитивное». Все должно существовать в гармонии. 

Большой Театр. Фильм о главном сокровище Москвы

Читайте по теме:

Михаил Швыдкой: Восемь историй о Большом театре

Анатолий Иксанов: Большой театр бесконечен, моей жизни не хватит, чтобы он мне наскучил

Мария Семендяева. «Травиата» в Большом. Дисциплина ради любви

Татьяна Кузнецова: Большой театр. Испытание «Аполлоном»

Солисты Большого. Третий грим

Комментировать Всего 3 комментария

Читать было очень неприятно. Весь текст построен по принципу "сам дурак". Очень жаль!

"Художнику должны давать деньги на воплощение идей."

С  деньгами   каждый  сможет.   А   Вы    пропробуйте    без   денег...  так  сказать  -   голое творчество))

Согласна   с  Альбиной  -  читать  неприятно. Какие-то  агрессивные  самооправдания...  

К  сожалению,  я  не  видела  ни  одного  из  поставленных  спектаклей  на  новой   сцене...  сейчас  посмотрела    фрагменты  "Летучей   мыши"   Бархатова  через  You Tube...  Видно,     что   вгрохана   огромная  туча   денег,   но  искусства   не   увидела... "Обман  трудящихся"  такие  постановки  называются.