Антон Чугринов /

Поэт Андрей Ширяев покончил с собой

В девять часов утра по московскому времени Андрей Ширяев опубликовал в фейсбуке предсмертную записку

+T -
Поделиться:

Поэт Андрей Ширяев покончил с собой, находясь в Эквадоре. Об этом в социальных сетях сообщили друзья и знакомые поэта. На данный момент официально информация о смерти Ширяева не подтверждена. Обстоятельства произошедшего также неизвестны.

Сегодня в девять часов утра по московскому времени Андрей Ширяев опубликовал в фейсбуке запись, в которой сообщил о намерении свести счеты с жизнью и назвал мотивы для этого поступка.

Ширяеву было 48 лет, многие называли его одним из лучших современных российских поэтов. Накануне самоубийства он завершил очередную книгу.

Андрей Ширяев родился 18 апреля 1965 года в Казахстане, затем перебрался в Москву. Больше десяти лет жил в Эквадоре. Окончил Литературный институт им. Горького, учился на отделении поэзии в семинаре Юрия Левитанского. Состоял в Союзе писателей Москвы. Начинал карьеру, работая газетным журналистом, артистом в нескольких филармониях, редактором отдела Интернета в журнале Hard&Soft, а затем главным редактором раздела юмора на портале ПОЛЕ.RU.

Ниже — предсмертная записка Ширяева:

Мне пора.

Последняя книга дописана, вёрстка передана в добрые руки. Алина, Гиви, Вадим, дорогие мои, спасибо. И спасибо всем, кого я люблю и любил — это было самое прекрасное в жизни.

Просить прощения не стану; всегда считал: быть или не быть — личный выбор каждого. 

Чтобы не оставлять места для домыслов, коротко объясню. В последнее время два инфаркта и инсульт на фоне диабета подарили мне массу неприятных ощущений. Из-за частичного паралича ходить, думать и работать становится труднее с каждым днём. Грядущее растительное существование — оно как-то совсем уж не по мне. Так что, действительно, пора.

(улыбается) Заодно проверю, что там, по другую сторону пепла. Может, и увидимся.

 

Комментировать Всего 4 комментария

Опубликовано 17.10.2013 | Автор: Андрей Ширяев

Привычно доедать до последней крошки,

привычно доживать до финальных титров.

Сценарий жизни старой подвальной кошки

достоин девяти уссурийских тигров.

Сценарий лжи. Леплю куличи из ила,

тяну больное, путаясь в алфавите.

Честней, пока не поздно, разлить чернила,

и кинуть грош Харону, и встать, и выйти;

и вновь — по темноте за бессонным стражем,

в окраинном кинозале, в луче экранном,

где мир, подобно мне — короткометражен,

а я — всего лишь пепел над океаном.

Счастливый человек.

Веер. Бамбуковый ветер. Натянутый шёлк. Вечный мальчишеский голос читает стишок.

Тысячу лет он приходит с пустого листа. Девочка трогает лист, но не видит лица.

Веер касается воздуха. Воздух искрит. Губы касаются слов, вспоминая санскрит.

Тает янтарь на ладони. Поёт вдалеке древнее время на древнем чужом языке.

Девочка слушает. Девочка слышит слова. Мальчик читает. По шёлку стекает смола.

В теле, холодном, как утро над Андами. Или в мокрых осенних проулках под сетью брусчатки. Или в подлеченной лаймом дешёвой текиле, высохшей годы назад на беспалой перчатке.

В гонке по горному городу. В памяти. Вроде, ты и не ищешь его, наглеца, самозванца, лживого, точно чужие стихи в переводе на торопливый жаргон поцелуев и танца.

Длинный, в нелепой одежде из мятого блеска, ливень как ливень. Единственный. Бывший однажды. Вроде, и ты для него — не скользящая леска ниже щетины на горле. Лекарство от жажды.

Вы не вернётесь. Но здесь, над жаровней с углями, в байкерском баре на всё ещё юном востоке, светит квадратное солнце с кривыми углами — ваш амулетик, случайно забытый на стойке.

Да, птицелов, сегодня последний рейс. Не позовут птенцы, не загонят псы к небу, где сердце мерно колотит в рельс — там, на конце посадочной полосы.

Там, где моя земля. И по всей земле — змеи. На каждый шаг по одной змее.

Помнишь узор на коже? В узоре тлел воздух, струилась кобра, ползла гюрза, властно текли тугие спирали тел вверх по рукам. И выше — глаза в глаза.

Верь им. Люби их гнёзда. Корми с утра кровью и тихим золотом изо рта.

Видишь плечо? Ложись на него и спи. Кожа крепка. Узоры подобны снам. Я помогу, не бойся. В моей степи можно начать со смерти. Но дальше — сам.

Спи, змеелов. Иди к девяти кругам. К небу, по пояс вкопанному в курган.

Струны. Дорожный столб. Город вокруг столба. Танцы на дне реки. Люди, любовь и голод. Время сорвать венец, шрамы стереть со лба и обратиться в крест, благословляя город.

Город её детей. Сладкий шипучий пот. Крылья и мёд. Она — точно оживший улей. Выросла для меня, и для меня поёт женщина на земле дикорастущих углей.

Ближе — лицом к лицу. Голод. И я беру губы с настоем слёз, солнца и померанца. Вздрогнет, ладонь мою крепче прижмёт к бедру, чтобы не потерять. Чтобы не потеряться.

Чёрная пыль трущоб. Красный воздушный змей. Белый сухой огонь. Бег по тягучей лаве. Кровососущий ритм. Выживи и сумей вынести этот фанк. Сделай меня в облаве

между летящих пуль, в дырах зубов и стен, звуком терновых струн вторя ночным сиренам. Похорони меня, и обвенчайся с тем, кто над людьми — крестом, яростным и смиренным.

Он на твоих губах, я за твоей спиной — столб на краю земли, шрам посреди дороги. И у чужих детей, эти — мои со мной — вечные, как долги, странные диалоги.

Новая ночь творения. Медленно и легко тает в моём подсвечнике слепок шестого дня. В глиняной кружке плещется тёплое молоко. Ночь в астеничном городе, требующем меня.

Что остаётся, Господи? Вброд перейти поток, в чьей-то случайной комнате бросить на стол ключи и, упираясь теменем в скошенный потолок, долго стоять над пропастью выгоревшей свечи;

в тёмных горстях настаивать пепел и сердолик - лица, сердца и улицы. И доливать настой взятой в сосуде жидкостью. Выбор не так велик. Белой, чужой, разбавленной. Красной, своей, густой

* * * Светает. Океан перебродил и двинулся в предгорья - вал за валом. Движенье рыб. Движение светил. Такая мощь в неспешном, небывалом, неумолимом празднике воды, что даже вихрь, косматые следы несущий вдаль по черепашьим скалам, притихнет и пополнит легион гранитных волн.

Я жду восхода. Кончик языка скользит по раскалённым альвеолам, лицо обезображено тяжёлым скупым восторгом, злая тьма зрачка затягивает радужку - похоже на полный цикл затмения, на дым, на стыд, на крик, на угольный мешок... Ведя сухими пальцами по коже, я сдерживаю яростный смешок. Забавно то, что ты меня таким пока ещё не помнишь. Хорошо, что ты - не помнишь.

Играет Бах. Пылает кровь. На помощь небесным скрипкам, воспевая полночь, приходит нежный утончённый ад порочного барочного гобоя. Пифагорейский музыкальный ряд. Пылающее рвётся в голубое, и птицы в небе страшно говорят, и эти капли алые горят, горят на пенном лезвии прибоя. Уходят люди - вверх по склонам гор. Торжественно и горько. До минор.

Качнутся плети высохшей лаванды, мяукнут ставни, прогоняя сон. Ныряя под лиловые гирлянды, ты босиком выходишь на балкон и видишь, что рыбацкому посёлку осталось жить, от силы, полчаса, что бестолку молиться втихомолку и прятать слёзы, глядя в небеса, что смерти нет, что ты опять умрёшь, когда-нибудь, сегодня, и родишься когда-нибудь - сегодня? - прорастёшь проклюнешься, протянешься, продлишься в чужом прекрасном теле, что другой начнётся ритм, и отворится дверца, где вечно бьётся космос, точно сердце- непостижимый, жадный и тугой.

Я молча наблюдаю за тобой и помню, что, примерно, через двести коротких лет вернётся этот сон. Всё повторится: океан, балкон, предчувствие утраты, Бах, прибой. Ты будешь рядом. Мы не будем вместе. Таков закон.

Свершилось. Тоника, субдоминанта - кода. Сырой настил, больничный запах йода, обломки скрипки, пара чёрных слив, морской травы подгнившие волокна...

Отсюда, светлая, нет выхода. Прилив стучится в окна.

Эту реплику поддерживают: Лариса Новицкая