5887просмотров

Сергей Шаргунов 
о романе Урса Маннхарта «Рысь»

«Сноб» и фонд Pro Helvetia представляют литературный проект «Швейцарское письмо/Русское прочтение»

+T -
Поделиться:
Иллюстрация: Corbis/ Fotosa.ru
Иллюстрация: Corbis/ Fotosa.ru

СВЕРХЗВЕРЬ

Роман швейцарского писателя Урса Маннхарта «Рысь» полон тонкой иронии, которая пропитывает все горнолесным туманцем, так что позволю и себе подпустить иронии, сравнив его прозу с соцреалистической. Это ведь идейно выдержанная книга, и переводчик, как в старые добрые времена, довольно отмечает: «Мы становимся свидетелями вечного противостояния умных, глубоко чувствующих людей и агрессивного, жадного до наживы невежества». Сложно с переводчиком не согласиться. Тут и конфликт поколений — борьба немолодого ретрограда с молодым прогрессистом-сыном, и соперничество предприимчивого Вакернагеля с архаичным Феннлером, завершающееся победой «нови», и ясное ощущение «ответственности за окружающий мир» героя Лена с его «альтернативной военной службой», противопоставленной милитаризированности дуболомов. А главное, в центре романа такая благая задача — разведение рысей в Альпах, меж тем как гибнущую экологию так и хочется сравнить с распятием темнокожей женщины — смелый авторский образ, зато накрепко впаянный в матрицу устойчивых представлений современного ему общества.

Для кого-то позиция автора покажется спорной. Он не просто гуманист, он безоглядный зверолюб. Он так возлюбил животных, что словно бы присоединился к ним. Ницшеанскому Сверхчеловеку здесь по сути противопоставлен Сверхзверь, полностью слитый с природой и даже в безмолвии превосходящий суетливых и алчных охотников-людишек. В предисловии, обращенном к русскому читателю, Маннхарт объясняет: «В конце XIX века бравые охотники бедной, живущей в основном за счет сельского хозяйства Швейцарии, целиком истребили всех волков, медведей и рысей. Более ста лет страна — ее сельское хозяйство и скотоводство — развивалась без этих хищников. Сегодня активисты и политики заявили о праве этих зверей вернуться на свои исконные территории».

Однако все вопросы отодвигает легкое дыхание самого повествования. Динамичность сюжета, ирония стиля — это тоже легкость. Ироничен и по-легкому очарователен здесь психологизм, позволяющий смягчить болезненные моменты и закружиться в вихре внутренних переживаний персонажей и даже самой рыси. Музыкальная легкость в тех языковых средствах, к которым прибегает писатель и которые, надо сказать, отлично сумел передать переводчик Святослав Городецкий. Язык накрывает все и всех теплым облаком, язык спасает от ходульности и схематизма, и читать роман я бы советовал прежде всего из-за красоты стиля. «Одинокие кустики стояли у обрыва, как забытые, занесенные снегом овечки».

Казалось бы, простые краски, но сочные — сразу видишь и зверя, и озверевших врагов зверя, и окружившую их природу. «Здоровый как бык и широкоскулый Альфред Хуггенбергер, чьи брови нависали над носом, а короткие, черные как смоль волосы на широкой и толстокожей шее незаметно сливались с растительностью спины, положил на газету свои могучие руки и протянул к стеклянной кружке мозолистые ладони». По собственному признанию, Маннхарт хотел бы писать тем сложнее, чем проще становится язык СМИ. И это намерение работать наперекор многое о нем говорит, свидетельствует об искренности и даже природном бунтарстве. Бунтарство всегда физиологично. «Он знал, что жизнь, как моча, тонкой струйкой течет в вонючий унитаз. Когда она иссякает, кто-то закрывает крышку и спускает воду». Или другая цитата: «Фриц был преисполнен странного чувства. Все казалось ему возможным. Словно мир подчинится его воле, стоит ему только щелкнуть пальцами».

Расскажем немного об авторе. Урс Маннхарт родился в 1975 году в Рорбахе (кантон Берн). Изучал германистику, англистику и философию. С 2004 года пишет очерки и репортажи для периодических изданий. Дебютный роман «Рысь» (2004) основан на реальных событиях. Сам Маннхарт в рамках альтернативной службы работал на проекте, посвященном повторному расселению рысей в Альпах. Описанный в романе Лауэнен — реальная деревушка. Зоологи — его бывшие коллеги, которые потом узнали себя в персонажах «Рыси». В большой степени «Рысь» — документальный роман. Он сразу стал бестселлером в Швейцарии и даже включен в школьную программу нескольких кантонов. Действие происходит в кантоне Бернский Оберланд, считающемся среди швейцарцев наиболее глухим и диким.

Кстати говоря, роман «Рысь» — это еще и детектив, выстроенный сюжетно занимательно.

Что до идейности, черт побери, а так ли плохо, что есть книга с добром и злом, и благородством, и честью, и героем, который, теряя несчастного зверя, находит себя.

Этот дебютный роман — уж точно готовая литература для юношества (которую перестали писать у нас), романтикой, этикой и драматизмом отчасти наследующая «Двум капитанам» Каверина.

Может быть, завтра что-то подобное, способное вдохновить читателя, появится и в России. И не только читателя — зрителя. В конце концов, роман Маннхарта явно кинематографичен.

Урс Маннхарт «Рысь» (отрывок из романа)

Перевод с немецкого: Святослав Городецкий

Густой снег валил с зимментальского неба, засыпал горные отроги, замедлял дорожное движение, лепился к немногочисленным пешеходам, пробиравшимся по улицам под прикрытием зонтика или шляпы. В высокогорных деревнях прогноз погоды предсказывал сход лавин.

Посреди этой снежной круговерти Юлиус Лен ехал вверх по Зимментальской долине. Облачившись в великоватую куртку Геллерта, он сидел в «фиате панда», маленьком и шумном жестяном кубике. Машина с двумя сиденьями и не отделенным от салона багажником некогда принадлежала почте, отчего и была выкрашена в кукурузно-желтый цвет. Передавая ее проекту, на боку начертили красную полосу. Однако водителя упорно продолжали принимать за почтальона. В открытом бардачке лежал приемник, настроенный на канал 67,1 — канал самки Милы. Из динамика доносилось прерывистое, постепенно ставшее привычным потрескиванье.

В машине было шумно, на крутых поворотах рюкзак и горные ботинки перекатывались по багажнику, на дорожных выбоинах все стучало и дребезжало. В крошечном зеркальце заднего вида сквозь белую метель дрожала серая матовая дорога. На ветровом стекле без устали трудился одинокий, сбивчивый дворник.

Несмотря на толстую куртку, Лену было холодно. Подогрев не работал, поднять температуру в салоне не получалось никак. На соседнем сиденье лежала стопка карт, бланки, телефон, компас и несколько аппетитных багетов.

Старый приемник ему не нравился. Лену уже приходилось пеленговать этим громоздким устройством, когда Штальдер и Геллерт забирали новые себе. Но сегодня Лен злился еще и потому, что было очень важно узнать точное местонахождение Милы. Надо было запеленговать Милу, а не только ее ошейник. А для этого и трехточечной пеленгации было недостаточно.

Лен надеялся, что не придется лазить по скалам. Хотя Скафиди удавалось проводить трехточечную пеленгацию даже среди скал. Тот был тренированным, страстным альпинистом, доморощенным экспертом по сходам лавин. А вот Лен предпочел бы оказаться здесь летом, но его заставили начать службу первого марта. Появление Лена на проекте было почти случайностью.

Его взяли, потому что он учился на картографа, хотя сейчас — спустя три года по окончании учебы — ничто больше не связывало его с профессией, кроме пристрастия к скрупулезному отображению земной поверхности. Во время обучения в Государственном ведомстве топографии Лен не захотел мириться с жесткой иерархичностью. Он рано ушел из родительского дома, все время искал чердак, девушку, работу. Нигде не задерживался. Работал на заправках, в копировальных пунктах, смотрителем в детском зоопарке, водителем такси для инвалидов, помощником в велосипедной мастерской. Однажды он откликнулся на странное объявление. Требовались терпеливые люди, согласные ради научного эксперимента целый месяц наблюдать за сернами в Лаутербруннене, посреди Бернского Оберланда. Вскоре Лен ежедневно проводил по пять часов у подзорной трубы, сосредоточивался на одной серне и считал, сколько раз в течение десяти минут животное отрывалось от еды и поднимало голову. Эта работа казалась ему полнейшей несуразицей, он не понимал, что в ней научного, и не интересовался — ему импонировал ее медитативный настрой. Позднее Лен подрабатывал дрессировщиком собак в бернском семейном клубе собаководов, кассиром в кинотеатре «АБЦ», помощником в Альпийском музее. Те, для кого он наблюдал за сернами, впоследствии рассказали ему о проекте с рысями.

Вообще-то, прежде чем пойти на альтернативную службу, Лену хотелось полгода проработать на хорошо оплачиваемой должности, чтобы впоследствии получать высокий процент с зарплаты. Но картограф на полгода не требовался никому. Лен смирился и подал бумаги на проект.

Ему хотелось узнать, что чувствует человек, находясь в двух шагах от искрящихся глаз дикой кошки. Хотелось вырваться на несколько месяцев из городской жизни, понять, сколько дикой природы еще сохранилось в Швейцарии. Ему пришлось проработать один испытательный день, было трудно. Геллерт сразу понравился ему. Они долго сидели в машине, Геллерт то и дело попивал сироп «Пингу». Лен вжимался все глубже и глубже в соседнее сиденье, лениво смотрел на проскальзывавшие мимо снежные обрывы, заледенелые скалы и извилистые долины, не обращая внимания на то, сколько они проехали и в каком направлении. Когда Геллерт, наконец, поймал сигнал, получасовое пеленгование и краткая поездка подошли к концу. А Лен-то думал, что придется часами бесшумно красться по какому-нибудь перелеску. Геллерт сказал, что обычно все происходит вот так. И пусть Лен не надеется: рыси не часто будут попадаться ему на глаза, а если и будут, то, скорее всего, в бинокль. Лен не очень-то слушал, потом решился-таки сделать глоток сиропа и подписал контракт.

До начала службы он провел две недели в Португалии, в гостях у старшей сестры. Потом вернулся в Берн и шесть недель раздавал на вокзале бесплатные газеты, отказавшись носить куртку с названием издания. Пару недель из этих шести он, к тому же, спал подопытным в университетской клинике «Инзель», за что получил восемьсот франков и четырнадцать отвратительных ночей. Скопление проводов и гудящих приборов с сотнями кнопок и лампочек было призвано исследовать его сон, однако, скорее, отнимало его, и Лен выдержал все это, лишь потому что между раздачей газет и очередным опытом успевал как следует выспаться.

Сегодня, спустя две недели после первого рабочего дня, он докажет Штальдеру и Геллерту, да и альпинисту Скафиди, что они не зря выбрали его, покажет им, на что способен, что не собирается слинять отсюда через одну-две недели, хотя при мысли об обилии снежных масс и не желавшей меняться в лучшую сторону погоде те четыре месяца, на которые он подписал контракт, представлялись пугающе долгим сроком.

Пока Лен ехал по Цвайзиммену, под шум мотора и потрескиванье приемника, навстречу ему время от времени тихо проползали другие машины, а то вдруг прямо перед ним из снежной кутерьмы вырисовывался автомобиль, ехавший еще медленнее, и тогда Лен держался за ним на почтительном расстоянии, пока силуэт автомобиля не проглатывала очередная развилка.

Он воображал, как вернется на станцию после четырехточечной пеленгации. Увидит рысь с близкого расстояния, найдет свежие следы или задранную жертву — что-нибудь из этого обязательно случится. Еще он думал, что будет, если ему попадется рысь без четырех лап.

Лен свернул в направлении Ленка. Вскоре перед ним замаячили снежные крыши Бланкенбурга. Поиски Милы должны были пройти относительно просто. У некоторых самцов территория обитания была гигантской: на станции поговаривали о четырехстах квадратных километрах. Самки, как Лен успел усвоить, передвигались по площади в двести квадратных километров, которая ко времени родов, в конце мая — начале июня, заметно сужалась. В период спаривания, продолжавшийся с середины марта до начала апреля, рыси много передвигались, в особенности самцы, а среди них больше всех — Балу, которого Геллерт называл Блуждающим Яичком. Балу перебрался сюда из Центральной Швейцарии и со временем пообжился в Штокентальской и Зимментальской долинах. Однако там не водились самки. Поэтому в период спаривания самец отправлялся обратно в Центральную Швейцарию, где знал места обитания самок. Перед Интерлакеном он, как ни в чем не бывало, пересекал автобан, переплывал Аре, а через две недели возвращался на Штокхорн. Пеленгация Блуждающего Яичка в этот период требовала особого мастерства.

С Милой все обстояло намного проще. Лен уже дважды пеленговал ее: один раз с Геллертом, другой раз самостоятельно. Она обитала в Ленке на довольно ограниченной территории.

Лен проверил канал. Приемник потрескивал. В надежде услышать первые сигналы, он добавил газу.

Мимо проплыл дорожный указатель Санкт-Штефана, чуть погодя — две лошади. Несмотря на то что они быстро исчезли из виду, Лен успел уловить, как их головы спокойно и горделиво высились над широкими досками деревянной ограды. И хотя сами животные и их странная манера смотреть в никуда оставались для Лена загадкой, они вызывали у него восхищение. Лен до конца так и не разобрался, завидовал ли он их естественным телесным формам или той размеренности, с которой протекала их жизнь.

Снегопад не ослабевал. Лен надел на колеса цепи противоскольжения. Закрепить их, как следует, получилось не сразу.

Въезд в деревню был присыпан гравием. Несколько машин осторожно пробирались по узкому центру деревни — в основном, туристы. Среди них могут быть и браконьеры, подумал Лен. С приветом из бернских джунглей. Он как раз пробирался по самой чащобе этих джунглей, но ничего необычного не замечал. Лен вспомнил о фон Кенеле из Ленка, которого вчера упоминали на станции. О безрезультатном обыске. О дуболомах. Не исключено, что у фон Кенеля в Аргау были друзья, которые, пропустив по нескольку кружек пива, отвезли рысьи лапы на почту. Не исключено, что Лен искал уже мертвую рысь.

Из центра деревни Лен повернул в сторону Иффигтальской долины. В этой небольшой боковой долине было то же самое — уже через несколько метров начинался свой, особенный мирок.

Вообще работа на проекте представлялась Лену бессмысленной. Из года в год четверо или пятеро человек за государственный счет бороздили Альпы, наматывали между Шпицем и Монтрё тысячи километров, только для того чтобы узнать, где днем прикорнули несколько рысей, анализировать, как рыси поедают серн, собирать и хранить в морозилках рысий кал. Потом еще эти нелепые графы в пеленгационных бланках: был ли лес, в котором замечена рысь, густым, были ли рядом скалы, на какой высоте от уровня моря находилась рысь, в скольких метрах по горизонтали и вертикали от ближайшей дороги, ближайшего дома. Лену было совершенно не понятно, как эти частности могли помочь долгосрочному расселению рысей в Альпах. Проект по рысям отнюдь не представлялся ему образцом практической науки. Методы точных наук и прежде казались Лену высокомерными и вызывающими. И этот проект не стал исключением, хотя, возможно, ему пора было прекратить отождествлять своих коллег-зоологов с защитниками рысей. Зоологи работали с применяемыми на практике опытными данными, а защитники рысей — с эмоциями.

Свернув на очередную петлю серпантина, Лен прислушался к приемнику. С того дня, когда он два часа искал рысь не на том канале, он постоянно проверял все настройки.

Самой Иффигтальской долины видно не было, снег закрывал обзор белой пеленой. Приемник продолжал молчать и после следующего поворота. Лена одолевали подозрения. Глянув в зеркальце заднего вида, он остановился, вышел и натянул капюшон. Ветер легкими порывами раскачивал лес и заросли, задувал в лицо. Вокруг было белым-бело и тихо. Казалось, будто слышишь, как нарастают ледники.

Он снял штальдеровские перчатки и поднял над головой ручную антенну, которая была чувствительнее автомобильной.

Сигнал Милы поступал более чем отчетливо. Но это отнюдь не доказывало того, что она жива.

Вероятно, в машине он не слышал сигналов за шумом мотора. Лен попытался понять, откуда они шли. Свое местонахождение он как опытный картограф легко определял даже при такой погоде. Вооружившись компасом в этом лишенном очертаний пространстве, он сел в машину, отметил угол и качество приема, пропустил мимо небольшой автомобиль, засунул цепенеющие от холода пальцы обратно в перчатки и тронулся дальше.

После пяти пеленгований он предполагал, что знает, из какого леса поступают сигналы с Милиного ошейника. Сидя в «панде» и ориентируясь по компасу, Лен карандашом прочертил на не раз использовавшейся его предшественниками карте пятую линию. В результате получился район площадью в полтора квадратных километра. Если же не обращать внимания на два первых пеленгования, то вырисовывалась еще более заманчивая картина. Лен попытался представить себе, где бы Мила могла находиться — с лапами или без, — и подготовился к длительной вылазке.

От Иффигфальского водопада, мощного каскада, находившегося в двух шагах от него, доносились лишь слабые отзвуки. Все было приглушенным, закутанным в вату. Трудно было вообразить, что когда-нибудь здесь бывает лето. Если среди этой стужи, помимо него, есть что-то живое, то оно наверняка забилось в глубокую теплую нору.

Впереди у Лена было еще полдня — пять часов дневного света. С косичками под капюшоном, зимними ботинками на ногах, приемником на шее и антенной в рюкзаке он отправился в путь.

Склон горы Бетельберг, у подножья которой он находился, плавно взбирался вверх. Зимние ботинки с каждым шагом утопали в снегу. Чтобы лучше ориентироваться, Лен поначалу двинулся краем леса.

Спустя полчаса перед ним выросла альпийская хижина. Забравшись под козырек крыши, Лен достал карту и холодными пальцами стер со лба пот. Потом поднял антенну. Такое же потрескиванье, как обычно. Лишь немного поменяв частоту, он услышал куда менее четкие сигналы, чем ожидал. Продолжив путь, он поднялся выше по склону, чтобы улучшить угол приема.

Зашел в лес. Снег плохо проникал сквозь мощные ели. Темные стволы резко взмывали над снегом, словно разлитым по веткам и земле. Лену показалось, что он тут лишний. Слишком бесцеремонно врывались его шаги в царящую тишину.

Ветра в лесу не было. Сигналы от Милиного ошейника поступали с совершенно нового направления. Карандаш выводил лишенные смысла линии. Определяя координаты рыси, Лен наверняка ошибся. Хотя, возможно, это лишь доказательство того, что Мила жива и не лежит на одном месте.

Он осторожно двинулся дальше. Что-то в этом лесу его настораживало. Плохая видимость, непонятная структура почвы. Лишь во время следующей попытки поймать сигнал, Лен смог понизить чувствительность приемника. Явный признак того, что ошейник приближается. И находится в трехстах, а то и сотне метров.

Когда он снова включил приемник через несколько шагов, стрелку на шкале мотнуло вправо, тишину нарушил ровный сигнал. Лен вздрогнул. Не спуская глаз со стрелки, он зубами стащил перчатки с задубевших рук, понизил точность настройки до минимума. Стрелка с неослабевающей силой по-прежнему показывала на максимальное значение.

Мила или ее ошейник, живая рысь или передатчик — не важно что: он находился совсем рядом. Лен неуверенно окинул взглядом заснеженный лес, сбросил капюшон. Вокруг не было никаких следов близости рыси, совершенно никаких.

Лен не смел шелохнуться, смотрел по сторонам и не понимал, отчего чудачит приемник, мечтал о новом, которому легче было бы доверять. Мечтал убраться подальше из этого леса, с этого снега.

Сигнал усиливался, хотя Лен продолжал стоять на месте. Он вертел антенну то так, то эдак, пока не вывернул ее до конца. Сигнал максимальной величины принимался в любом положении.

 

Роман Урса Маннхарта «Рысь» готовится к выходу в издательстве «Флюид» в начале ноября.

 

Обсуждение текста проходит также на сайте «Нашей Газеты».  

Проект осуществлен в рамках программы «Swiss Made в России. Обмен в сфере современной культуры. 2013—2015» Швейцарского совета по культуре «Про Гельвеция».

Читайте также

Комментировать Всего 1 комментарий

Роман появится в московских книжных уже на следующей неделе. А 1 ноября сам автор представит его в Красноярске на КРЯККе. Автор, кстати, успел живописать не только швейцарскую глубинку, но и русскую - на КРЯККе также будут представлены его литературные репортажи из Териберки (поселка на Кольском полуострове) и Диксона. 

 

Новости наших партнеров