Герман Кох /

Размышляя о Брюсе Кеннеди

Банальная история жены, решивший отдохнуть от мужа и закрутившей интрижку с голливудским актером, оборачивается неожиданным финалом под знаком memento mori. «Сноб» публикует отрывок из книги Германа Коха «Размышляя о Брюсе Кеннеди», только что вышедшей в издательстве «Азбука», и интервью с автором

+T -
Поделиться:
Фото: Anzenberger/Fotodom
Фото: Anzenberger/Fotodom

В боковое окошко машины постучали, Мириам повернула голову, и ее взгляд уперся в загорелое небритое лицо далеко не молодого человека в мятой, видавшей виды фуражке, которая когда-то, наверное, была синего цвета. Такие головные уборы носили кондукторы и водители автобусов.

— Сеньора... — Темный от загара, поросший черной шерстью палец за боковым стеклом приглашал Мириам выйти из машины.

Она в тревоге огляделась по сторонам, но никого не увидела. Лишь вдалеке, где вид- нелись мачты прогулочных лодок и, по всей видимости, находилась стоянка яхт, на парапете набережной сидели два рыболова с удочками.

Она глубоко вздохнула и бросила последний взгляд на свое отражение в зеркале заднего вида. Сдвигов в лучшую сторону не заметно, но сейчас не время искать косметичку.

Мириам подхватила с сиденья рядом пляжную сумку и, выходя из машины, стара- тельно прикрыла ею верхнюю часть ног. Тем временем мужчина в шоферской фуражке выудил из внутреннего кармана рулончик фиолетовой бумаги и оторвал небольшой кусочек.

Она еще раз посмотрела по сторонам. Ее «СЕАТ» был единственной машиной на всей стоянке.

— ¿Cuanto es?1

Мужчина пожал плечами. Потом пробурчал что-то непонятное, но ей показалось, что она сама может определить сумму. Он без устали что-то жевал, и, судя по движению челюстей, что-то покрупнее жевательной резинки, возможно жевательный табак.

Кошелек лежал во внутреннем кармашке сумки. Чтобы достать его, надо наклониться. Или поднять сумку повыше.

— No tengo dinero2, — быстро проговорила она.

Лицо мужчины напряглось, брови сошлись в одну горизонтальную черную полоску. Глаза опустились и замерли на ее сумке. Почти одновременно челюсти прекратили двигаться.

Мириам представила себе здоровенную, длиннющую струю пережеванного табака, ко- торая бьет по... точнее, попадает прямо в ее сумку, и сделала шаг назад.

— Después3, — поспешно сказала она. Потом, позже, когда вернется, она заплатит за стоянку. Ее знаний испанского было недостаточно для объяснения, хотя она надеялась, что сопровождающие жесты — сначала она, мол, поедет в Чипиону по делам, найдет там банкомат, вставит в него карточку — успокоят мужчину. — Después, — повторила она, — когда вернусь.

Впервые с тех пор, как Мириам вышла из машины, ею овладели сомнения. Он на самом деле тот, за кого себя выдает? Надо ли платить за парковку на заброшенной стоянке? Любой сможет раздобыть водительскую фуражку да рулон отрывных парковочных талонов, так ведь?

Только она успела подумать, что, по сути, не важно, кто он, как мужчина поднял руку:

— No se preocupe... tranquila... tranquila...4 — С этими словами он отвернулся и прошаркал в сторону платанов в углу площадки. В их тени Мириам увидела белый пластиковый стул и термос.

В отличие от Санлукара море в Чипионе было таким, каким обычно его себе представляешь. Во всяком случае, за маяком. Здесь вода закипела пенными бурунчиками, волны, тяжелые и широкие, накатывались на берег и разбивались о скалы, вздымая фонтаны брызг. Трое мальчишек забавлялись тем, что добегали до стены, отделявшей от моря площадку перед маяком, а когда очередная волна ударялась в нее, с криками мчались прочь.

Мириам пересекла площадку и приблизилась к стене. Кругом стояли лужи, и она ощутила на лице обволакивающее прикосновение парящих в воздухе мельчайших частиц влаги. Камни под ногами вздрагивали при каждом ударе новой волны. Она дождалась перерыва между взмывающими фонтанами брызг, быстро сделала последние несколько шагов и заглянула вниз.

Позднее ей никогда не удавалось выстроить цепочку событий в их реальной последовательности. Сначала, когда она посмотрела туда, перед ней открылась бездна. К такому зрелищу она совершенно не готова; расстояние до волн, точнее, до моря, которое именно в этот миг отступало, вызвало у нее головокружение. Она невольно отпрянула от края площадки и попыталась зафиксировать взгляд на горизонте.

Поначалу ей показалось весьма странным, что горизонт исчез — исчезли и пенные волны, которые она видела только что, когда подошла к подножию маяка. И наконец, она ошибочно оценила расстояние до надвигавшейся на нее сизой водяной стены. Позднее она поняла, что эта стена и скрыла от нее горизонт.

— Сеньора!

Мальчишки, которые только что играли в догонялки с клокочущими волнами, сби-

лись в кучку возле ступенек, ведущих к двери маяка. Они махали руками, а один кричал, сложив ладошки рупором у рта:

— ¡Señora! ¡Corra!5

Поворачивая голову, она увидела кое-что еще, потому-то и замешкалась у стены, не послушалась мальчишек, не побежала прочь. ¡Corra! — ведь это же повелительное наклонение от correr. Мчаться, бежать.

Задним числом она не переставала удивляться, как много всего можно пережить за две-три секунды — именно столько она простояла там, не дольше. На следующий день Хуан подвел ее к карте Испании в холле отеля «Рейна Кристина». Средний его палец остановился у залива — в том месте, где Гвадалквивир впадает в море.

— Aqu6, — сказал он. — Мы здесь. Вот Санлукар. А здесь, — палец сдвинулся на полсантиметра влево, — здесь, в этом месте, Чипиона. — Потом он объяснил, что дальше — открытый Атлантический океан. — Волны идут очень издалека. Из Южной Америки. Из Патагонии, из Чили, из Мексики. Они огромные и мощные, их ничто не останавливает, за тысячи километров пути они набирают силу.

За две-три секунды до удара волны о стену и до того, как мальчишки еще раз крикнули ей, что надо бежать, она увидела жилые автофургоны, трейлеры и грузовики, припаркованные длинной цепочкой вдоль бульвара. Рассмотрела какую-то конструкцию из труб и досок, вроде башни, с брезентовой крышей — наверное, там стояла камера, во всяком случае, именно так в своем гостиничном номере она позднее реконструировала увиденное. Детали и мелочи вспомнились потом, как будто она специально заложила их в пассивную память с целью раскрыть позднее. Например, машинка на берегу: большие колеса на гусеницах, отовсюду торчат антенны. Стояла наполовину на песке, наполовину в воде прибоя. Неподалеку виднелись фигурки людей — мужчин? женщин? далековато, не разглядишь, — одетых в скафандры астронавтов.

Научная фантастика. Возможно, это было последнее, что она ожидала увидеть, последнее, на что надеялась. Ведь за эти две-три секунды она вобрала в себя всю съемочную площадку (включая гигантского дракона, который лежал свернутый в стороне) и почувствовала... тягостную подавленность. Разочарование, что Брюс Кеннеди, с его глазами и голосом, который с самого первого слова, обращенного к ней, поселился где-то между лопатками, по всей вероятности, сейчас был облачен в один из скафандров. Конечно, дело в особенностях жанра. Жанра научной фантастики, который ее ничуть не трогал.

Часть волны взлетела от стенки вертикально вверх, но боóльшая перехлестнула через край. Мириам почувствовала, как ноги оторвало от земли, а в следующее мгновение ее с огромной скоростью понесло к ступеням маяка, где укрылись мальчишки. Несколько раз вода накрывала лицо, тело держалось поверх шипящей волны, словно лист дерева, который смывают водой из ведра прочь с террасы.

Поначалу она не чувствовала боли, когда сначала ноги, потом плечи и ладони коснулись нижней ступени лестницы. Только позднее, когда вода схлынула и мальчишки спустились вниз, чтобы помочь ей, она увидела кровь на правом колене. Так много крови, что самой раны не видно, кровь ручьем текла по ноге, вниз, к ступне.

Шлепанцы, пронеслось в голове. Где они?

И тут она увидела одного из мальчишек, он бежал к ней со шлепанцами в руках, неподалеку на площади в луже, оставленной отхлынувшей волной, лежала и пляжная сумка, откуда наполовину вывалилось махровое полотенце. По дороге он поднял и ее.

Она почувствовала, как ее подхватили под мышки и осторожно подняли на ноги. До слуха долетали знакомые испанские слова — боль и врач — и еще какое-то, неизвестное. Она выпрямила ногу, отчего крови стало еще больше. Тут она впервые почувствовала жжение в колене, жар — так бывает, когда во рту оказывается слишком много жгучей приправы самбал или горчицы, — и из глаз брызнули слезы.

Мальчишка, который принес ее вещи, стоял рядом. Поставил сумку на нижнюю ступеньку и протянул ей шлепанцы. По тому, как он затем медленно обвел ее взглядом с головы до ног, Мириам сообразила, как она выглядит. И короткая юбчонка, промокшая хоть выжимай, и блузка — все прилипло к телу.

Легко догадаться, о чем думал этот мальчишка — ему ведь лет пятнадцать, может, постарше остальных, в рубашке-безрукавке, с черными как смоль короткострижеными волосами, отдававшими влажным блеском. Miss Wet T-shirt7. Она видела себя его глазами, дамочка средних лет, нарочито вызывающе одетая, да еще насквозь мокрая. Выдранная из журнала фотка, над, а еще хуже — под крова- тью.

— Gracia, — сказала она. — Muchas gracias8. Но мне пора. — Она не была уверена, что правильно произнесла последнюю фразу, а потому махнула рукой в пространство позади маяка.

— Думаю, вам надо как можно скорее показаться врачу, — сказал мальчишка, подавая ей сумку, взгляд его при этом скользнул вниз и остановился на ее колене.

Она разобрала все до единого слова. Кивнула и попыталась изобразить благодарную улыбку. Потом, прихрамывая, двинулась вверх по ступенькам. Миновала еще двух мальчишек и наконец подошла к двери маяка. От бульвара ее отделял узкий проход.

Мириам еще раз обернулась, посмотрела в сторону пляжа, на фигурки людей в скафандрах астронавтов, по-прежнему стоявших в воде возле гусеничной повозки. Может, ей показалось, но один из астронавтов вдруг оглянулся на нее. Она инстинктивно прикрыла ногу сумкой, но тотчас поняла, что расстояние слишком велико, чтобы разглядеть такую мелочь, как раненое колено.

Она еще постояла так, потом сделала последние несколько шагов через проход, — очутившись на бульваре, она больше не оглядывалась и, насколько позволяла раненая нога, поспешила мимо маяка к площадке, где, как она себе представляла, оставила машину.

«СЕАТ» по-прежнему был на стоянке единственной машиной. Она положила сумку на заднее сиденье и с большой осторожностью, бочком опустилась на водительское место. Ноги пока остались снаружи, она ощупью оперлась на асфальт и, наклонясь вперед, стала осматривать колено.

Оно больше не кровило. Под образовавшейся коркой рану толком не видно. Вся нога вниз от колена в засохших ручейках крови, каждый из которых заканчивался пока не вполне высохшей алой каплей. Боли не было, лишь неопределенная тяжесть и дерганье, будто в нарывающем пальце.

Мириам не слышала, как подошел охранник парковки, сперва увидела его ботинки. И невольно подумала о кино, о сцене из фильма, когда человека застукали с поличным и он, поднимая глаза, сначала видит обувь полицейского, а потом брюки и все остальное.

На лице охранника застыла тревога. Она вздрогнула, вспомнив свое обещание. Банкомат. Деньги, она ведь обещала снять наличные и расплатиться.

Однако его интересовало не это, он смотрел на ее колено. Без устали продолжая что-то жевать, присел на корточки, и тут челюсти перестали двигаться.

— ¿Me permite?9

Он обхватил ее колено ладонями, большие пальцы — по краям раны. Огромные, мохнатые, с широкими ногтями, под которыми была не просто грязь, но нечто безнадежно черное, как у профессиональных авторемонтников или горняков. Охранник мягко сжал рану с обеих сторон. Выступило несколько свежих капель крови, более ярких, чем почти подсохшая корочка на колене и на голени.

— ¿Le duele? — Больно?

Она покачала головой.

Еще прежде чем он приблизил голову к самому ее колену и вытянул губы, она живо представила себе, что он собирается делать. Возможны лишь две реакции. Во-первых, закричать, рывком высвободить ногу из его мохнатых пальцев или, во-вторых, не сопротивляться.

Она выбрала последнее. И позднее сама толком не знала почему — возможно, интуиция, рассказы о примитивном врачевании, о земле, смешанной со слюной, от укусов насекомых, о крапиве на нарывающий палец, о зубной пасте от ожогов. Так или иначе она застыла на месте, когда липкая струя зелено-коричневой табачной жижи накрыла рану.

____________

1 Сколько? (исп.)

2 У меня нет денег (исп.)

3 Потом (исп.)

4 Не беспокойтесь... спокойно... спокойно... (исп.)

5 Сеньора! Бегите! (исп.)

6 Здесь (исп.)

7 Мисс Мокрая Футболка (англ.)

8 Спасибо... Большое спасибо (исп.)

9 Вы позволите? (исп.)

Комментировать Всего 50 комментариев

Вы начинали как комик на телевидении. До сих пор этим занимаетесь?

У нас с друзьями было свое комедийное шоу с 1990 года. Но в 2005-м мы прекратили, сделали только небольшое театральное представление три года назад. Это был хороший период, но я не хочу больше возвращаться на телевидение.  Только писать и гулять по Москве или еще какому-нибудь городу. Так что это огромный плюс — мне не надо сидеть в офисе, и я не должен работать каждый день.

А как вы вообще начали писать?

Я думаю, что еще в детстве я понял, что мне нравится рассказывать истории. Насколько я помню, в семь или восемь лет мои родители спрашивали — ну как сегодня дела в школе? И я рассказывал истории, да так, что они мне верили. Это не была ложь, но я значительно приукрашивал действительность. Когда мне было семнадцать-восемнадцать лет, я подумал: может, надо стать писателем? И потом прошло еще десять лет прежде чем мою историю напечатали. Я ждал довольно долго.  Я вообще довольно поздний. Теперь мне шестьдесят, и лишь четыре года назад я неожиданно стал известен. Хорошо, что это случилось сейчас, а не тогда, когда мне было двадцать два. Когда приходит успех, люди слишком много начинают от тебя ожидать. Печатаешь следующий роман, а в тридцать пять тебя уже никто не хочет читать. Так что я прекрасно себя чувствую.

«Ужин» — ваш шестой по счету, но первый по-настоящему успешный роман. Почему так получилось? Чем он отличается от предыдущих?

Честно говоря, это простое стечение обстоятельств. В апреле 2014 года в России выйдет моя пятая книга «Размышляя о Брюсе Кеннеди», а в следующем году напечатают еще один роман — «Odessa Star», так вот я написал его в 2003 году и был уверен, что это идеальный роман. Сюжет, кстати, чем-то похож на «Ужин». Да, в Голландии продали около 50 000 копий, но для меня тогда это было странно.

В этот момент я начал думать — что бы мне изменить? Кто виноват, может быть, дело в издательстве и мне надо его сменить? Тем не менее, следующую книгу я вновь опубликовал в старом издательстве.  У меня там были устоявшиеся хорошие отношения, все люди очень приятные. Я подумал, что, наверное, мне нужно сделать что-то большее как писателю. Но за год до публикации «Ужина» я все-таки сменил издательство. Тогда же я спросил их, могут ли они сделать как-то обеспечить паблисити? И они сказали — конечно, не вопрос. И дальше началось то, что началось. Но безусловно, если книга плохая, вы не сможете ее продать. Так что, возможно, дело в самом романе. Тема подсознательной защиты своих детей, всегда немного чрезмерной, делает ее столь привлекательной для читателей по всему миру. Но, с другой стороны, вышедшая в 2003 году «Odessa Star», — похожая история.

То есть в итоге вы ничего не изменили?

Нет, в том-то и дело. Главный герой моей первой книги — злой на весь мир подросток. Те же эмоции, те же темные стороны. Кстати, мне много кто говорил, что главный герой «Ужина» Пол, тот же самый персонаж, только теперь ему 50 лет. Это тот же саркастический, обозленный на весь мир человек, но взрослый. 

А успех седьмого романа, «Летний домик у бассейна», сопоставим по масштабу с «Ужином», верно?

Примерно да, немного меньше, должен признаться. К примеру, в Голландии продано на четверть меньше, чем «Ужина». Хотя лично мне «Летний домик с бассейном» нравится больше. Думаю, эту книгу я написал лучше. 

Знаете, я закончила читать этот роман буквально вчера. И вот сейчас, разговаривая с вами, я по-человечески поражена. Я думала, что человек, который написал это, должен быть очень жестким, но вы производите обратное впечатление. При этом персонажи романов действительно схожи между собой, они чрезвычайно саркастичны и недовольны окружающим миром.

Да, так и есть. Они оба — моя фантазия, но в то же время не могу отрицать, что они часть меня. Например, в «Ужине» есть сцена, когда герой идет со своим маленьким сыном в магазин велосипедов и там он становится очень агрессивным. У меня в жизни был подобный случай, но я вышел из него по-другому — просто сказал продавцу, что он должен быть более деликатен. Тем не менее, я представил, что мог бы его ударить. Да только я  не из тех, кто бьет людей. Я думаю, здесь я совсем не уникален. Многие думают после: «Ох, если бы я только заткнул его».Но в итоге ты либо не сторонник насилия, либо не такой сильный, либо не такой агрессивный… Но в книге ты можешь себе это позволить. Небольшой пример, — я перестал курить около пятнадцати лет назад. Но в моих книгах люди курят. Да и пьют они гораздо больше моего. 

В одном интервью вы упомянули, что есть два разных способа рассматривать роман — на социальном уровне, либо как просто историю. Мне кажется, что русские читатели больше склонны будут видеть у вас именно социальные аспекты.

Голландия — спокойная страна и там люди в основном видели именно сюжетную линию. А вот в Италии, Испании и даже в Америке читатели в основном обсуждали социальную сторону. Меня даже подозревали в расизме (в книге есть герой, по сюжету он был усыновлен в Африке). А все потому, что американцы очень политкорректны. Но я никогда не писал роман с прицелом сделать что-то социальное, но и избежать этого не смог. Больше всего мне не нравится этот странный процесс в обществе, когда люди стали столь политкорректны просто чтобы чувствовать себя хорошими. Что они едят, как они воспитывают детей, что они абсолютны не расисты, защищают все права человека… И это то, в чем так преуспели голландцы. Посмотрите, какие мы цивилизованные! Но, тем не менее, социальная критика не была воспринята в моей стране — люди ее не видят. Во второй книге главный герой насмехается над артистическим сообществом, которое в некоторым смысле сакрализировано.

А что бы вы хотели чтобы читатели извлекли из ваших книг?

В книгах много моментов для обсуждения. Важная часть для меня — что я стараюсь представить разные точки зрения, вложив в уста героев. И как писатель могу просто разделить эти точки зрения с читателем… Вы слышали о дискуссии вокруг романа Иэна Макьюэна «Суббота»? Там подрастающая дочь и отец обсуждают войну в Ираке. Отец защищает Буша и едет в Ирак, а дочь защищает мир. Возможно, сам писатель против Буша и против войны, но он приводит такие сильные аргументы, что в итоге отец выигрывает. Я думаю, это именно то, что должен делать писатель. Ты читаешь книгу и думаешь — да, я так и не понял что же думает по этому поводу писатель. Но сам я после прочтения думаю то-то и то-то. Именно это случилось после «Ужина», когда люди закрывали книгу и просили своих близких: «Пожалуйста, почитай этот роман, потому что мне надо с кем-то его обсудить».

Да, со мной было примерно так же. Я даже вчера зачитывала целые абзацы своему другу… В «Летнем домике с бассейном» есть сильная сцена, в которой Марк довольно откровенно объясняется с комиком-гомосексуалистом. В России был принят закон о гей-пропаганде, так что здесь такая точка зрения точно найдет поддержку. А вот в написать об этом в такой толерантной стране как Голландия было довольно смело.

Про этот же эпизод один журналист спросил меня во Франции, в которой также сильны антигомосексуальные настроения. Он спросил — если бы роман был написан французским автором, это вызвало бы большой скандал. Но, ситуация с политкорректностью в Голландии, где все принимается, такова, и иногда это принятие заходит слишком далеко, и ты вообще уже не можешь сказать ничего. Наверное, в тех странах, где относятся к гомосексуализму отрицательно, это может быть лучшая книга, потому что она может обеспечить некую поддержку, я совершенно в этом уверен. В Голландии на гей-парады идет и мэр Амстердама, и семьи с маленькими детьми. А я не думаю, что когда-либо привел бы туда маленьких детей.

Может быть, потому что и это тоже можно рассмотреть как пропаганду?

Существует много гомосексуалистов, которые говорят: «Какой еще gay pride parade? Пожалуйста! Не хочу в этом участвовать! Это чистой воды эпатаж». А теперь к ним еще и подходят все кому не лень: «Эй, скоро будет гей-парад, ты пойдешь?» И ты якобы должен быть этому рад. Но у тебя, как у гомосексуалиста, тоже должно быть право сказать: «Мне это не нравится». А люди в ответ выглядят разочарованными: «Как же так, мы такие гетеросексуальные и такие толерантные». Так что я считаю, что правильно сделал, когда посмеялся над гей-парадом. Я когда-то вел колонку и каждый год высмеивал там гей-парад. Должно быть что-то, над чем ты смеешься. Потому что если этого нет — все становится слишком серьезным. Вот это я и хотел сказать в книге — если ты не можешь говорить, что думаешь, это плохой знак для общества. Представьте, что ваш ребенок приходит к вам и говорит — я гей. Как сильно вы на самом деле обрадуетесь этому? Или наоборот, вы говорите: «Мой сын — гетеросексуал, но я все равно его люблю». Но ведь так никто не говорит. Так что мы часто должны напоминать себе, как же мы на самом деле думаем и следить за тем, чтобы не стать слишком однобокими. Это работает в обе стороны, конечно. У меня есть знакомые гомосексуалисты, которые говорили: «Открыто признавать, что ты гей, по-прежнему не легко. В каком бы обществе ты ни жил, даже если тебя не бьют на улицах». Хотя сейчас могут избить и в Амстердаме — теперь у нас есть много арабских эмигрантов, которые однозначно против.

Вы задумали «Ужин», основываясь на реальных событиях в Барселоне. Но вначале вы думали описать просто встречу двух семейных пар. В какой-то момент у меня было ощущение, что сюжет книги как будто бы начал развиваться самостоятельно.

Да, так и есть. Вначале две пары собираются выйти поесть в ресторане. Они не хотят идти. Потом я подумал: «а почему они не хотят идти?» Я шел за мыслями в своей голове, и делал так, чтобы мне не было скучно. То же самое было и «Летним домиком у бассейна». Первая же глава — мы уже знаем, что он сделал что-то с этим актером. Но что именно, мы не знаем. Да и сам я не знал. Вначале я подумал, что доктор поедет в летний дом и каким-то образом этот актер унизит его на глазах семьи. Когда они все пьяные плавают в бассейне, скажет, что-то типа —«ты просто врач, а мы гении». Не буквально, но с этого я начал. А потом другие характеры начали появляться — этот кинорежиссер, в некотором смысле прообразом ему стал Роман Полански. Да-да, его прообраз, потому что его жену тоже зовут Эммануэль. И реакция на оба романа до сих пор очень разная. Большинство считает доктора сумасшедшим монстром. В то время как Пола из «Ужина» все воспринимают как очень милого, пусть и тоже безумного человека. Мне приходит довольно много писем, и касательно Пола чуть не каждый пятый читатель говорит: наконец-то появился герой, который действительно делает то, о чем мы все думаем.

Да. Думаю, я поиграл с глубоко подсознательными вещами. У меня были такие же фантазии, и это сработало.

Соглашусь, что все мы фантазируем о подобных вещах, но скрываем это. 

А чувствуете ли вы себя сейчас знаменитым? Я читала ваши интервью — и они были буквально со всего мира! Успех изменил вашу жизнь?

Да, конечно. Теперь я делаю только одну вещь — я пишу. Ну, пишу и путешествию, если быть точным — и для меня это прекрасная жизнь. Я чувствую себя очень свободным. Даже в плане моих личных расходов я могу посвятить весь следующий год писательскому труду. После того, как моя книга стала бестселлером, я не купил ни яхту, ни загородный дом. Но я свободен, могу жить где хочу. Меня приглашают на фестивали от Исландии до Австралии и Канады. Отличная возможность увидеть мир. То же самое я подумал про Москву, в которой я никогда не был.

У вас были какие-то предложения об экранизации одной из книг?

Анастасия Рыжкова Комментарий удален редакцией Почему?

Да, по «Ужину» был снят фильм в Голландии, он вышел в октябре 2013 года. Кино довольно успешное, но оно только для локального проката. А пару месяцев назад права для режиссерского дебюта купила Кейт Бланшетт. Новость, конечно, была не о том, что роман Германа Коха «Ужин» будет режиссирован Кейт Бланшетт, а о том, что Кейт Бланшетт будет снимать свое первое кино. Но я очень счастлив и мне дико любопытно, что же из всего этого выйдет. Похоже, все серьезно — они уже начали писать сценарий. Я не помню точно имени сценариста, но он  очень известен в Голливуде. 

А вы будете как-то следить за процессом?

Нет, я оставлю это на их усмотрение. Я не буду говорить: «Кейт: что ты сделала? Я очень зол. Я никогда больше не хочу тебя видеть». Что, безусловно, сильно ее напугает. Я думаю, что она одна из тех актрис, кто очень серьезно относится к материалу.

Как, например, в «Жасмин»?

Вы видели его? Да-да, там она фантастическая. Я смотрел картину как раз за две недели до того, как узнал, что она будет снимать фильм по моему роману. Она никогда не берет плохие фильмы.

А какие у вас политические взгляды? Вы монархист, либерал, социалист, демократ?

Я вырос в социалистическо-демократической семьей, и это трудно скидывать со счетов. Например, я никогда не голосовал за правых. Но сейчас в Голландии я вообще не знаю за какую партию голосовать, это становится все сложнее и сложнее. И есть большая анти-демократическая партия, и иногда я просто голосую против нее. Но, если честно, мне никто особенно не нравится. Иногда меня приглашают быть представителем от какой-то партии, но я не соглашаюсь. В юности я был левым радикалом, но в двадцать пять изменил этим пристрастиям. 

Подумал, что уже знаю достаточно о системах в Камбоджии, Вьетнаме, Китае. Кроме того, в 70-х была большая симпатия к Западу, даже к режиму, но это была реакция.

Королева Нидерландов Беатрис передала престол своему сыну, и король Бельгии сделал то же самое. Это довольно серьезные вещи по европейским масштабам. Но в Голландии это было обставлено более пышно. 

В Бельгии ты практически забываешь, что здесь монархия. В Голландии не так. Особенно если говорить о персонах. Взять нынешнюю королеву Максиму — она во всех женских журналах.  Вообще, что касается монархии, я не могу сказать что абсолютно против, но и не поддерживаю ее.  Например, меня приглашали на определенные мероприятия, но я никогда не ходил. И никогда не пойду, никогда не буду частью подобных вещей. Но я и не буду говорить, что завтра же Голландия должна стать республикой. На самом деле королевская семья меня вообще не интересует, я нахожу их скучными и противными. Боже, они действительно противные. Как люди, я имею в виду. Может быть, будь у нас какой-то симпатичный король, я бы думал по-другому. А Максима вообще разочаровала, ты думаешь — аргентинская девушка, наконец-то будет что-то интересное, а в итоге она не отличается от всех остальных. 

По фотографии и не скажешь, что он король.

Да, он выглядит как будто он работает в банке. Абсолютно ординарный.

Даже Беатрис казалась интереснее.

Да, она была более забавной. В ней что-то было. Многие говорят: «Что Максима делает с этим парнем? Она с ним только потому что он — король»? В конце концов, сейчас ясно, что это настоящий брак, но что привлекло ее в начале? Думаю, эротизм власти.

Мне трудно ее винить. В конце концов, мы просто женщины.

А что вы больше всего ненавидите в этом мире?

О, это сложно. Не думаю, что есть что-то, что я действительно ненавижу, но… Наверное, медиакратию, когда люди не выбирают. Когда люди живут как животные. Мы же можем выбирать. А еще я не люблю школьных учителей и школьную систему вообще. Об этом была моя первая книга, и об этом же я пишу следующую книгу, которая выйдет в мае в Голландии. Как-то у меня была дискуссия о мобильных телефонах в школе и я спросил: «А вы помните, насколько скучны школьные учителя? Поэтому все дети и сидят со своими телефонами, иначе они просто заснут». Иногда я вспоминаю, как мне было скучно в школе, и вот я опять встречаю таких же скучных людей. Конечно, все должны получить образование, но могут быть другие пути. Мы можем выучить английский за шесть месяцев по интернету, а не сидеть шесть лет на уроках географии, математики и прочего. И потом тебе четырнадцать и ты уже знаешь примерно все, что тебе надо.  У меня нет решения, но существующую школьную систему надо менять. Конечно, еще есть страны, для которых это вообще роскошь, например, Афганистан. Они борются, чтобы в принципе иметь школьное образование. Но в западных странах в младшей школе с шести до двенадцати все хорошо, но где-то в тринадцать начинается какой-то кошмар. А потом ты идешь в университет и вот здесь снова начинаешь учиться. Но с этим шестилетним интервалом надо что-то делать.

В одном из интервью вы заметили, что ваш сын не читает. Сейчас это довольно распространенная проблема. Учитывая, что вы писатель, хотелось бы узнать ваше мнение.

Меня не волнует, читают люди или нет. Что бы ты ни делал, есть те, кто читает и есть те, кто не читает. Вряд ли все прекратят читать в одночасье. Мой сын просто не читатель.  Я читаю и читаю всегда, так что мой пример был у него перед глазами. Когда он был маленький, я у него спрашивал: «Может, тебе почитать Гарри Поттера или еще что-нибудь»? Он всегда отвечал: «А можем мы просто поговорить перед сном?» И я мог бы его принудить, сказать, что ему надо читать, но может быть ему просто было интереснее разговаривать?