Роман с жертвой

На днях в столице Татарстана состоялась аншлаговая премьера фильма Салавата Юзеева «Курбан-роман». Картина о жестоком мире изящных искусств снята по рассказу Ильдара Абузярова «Роман с жертвой». Сегодня «Сноб» впервые публикует этот рассказ

+T -
Поделиться:
Иллюстрация: Corbis/All Over Press
Иллюстрация: Corbis/All Over Press

Часть первая

Увертюра ветра

1

И вдруг Григ. Плавная минорная мелодия. Потому что, бывает, вспомнишь что-нибудь, и из твоей души вырывается непроизвольный крик стыда и сожаления. Дикий стыд от того, что не удержал, не справился, сболтнул лишнего, совершил непоправимое. А потом все затихает, и плавная, будто успокаивающая, зализывающая раны минорная мелодия окутывает тебя бинтами. А бывает, наоборот, легкой поступью накатит «Полет Тальони» – светлая печаль воспоминаний, – будто мягкой походкой в твое сознание входит вместе со звуками Моцарта и первая любовь. Идет плавно, осторожно, но в то же время уверенно и неотвратимо, как ангел или медсестра со склянками и мензурками на подносе.

Первая любовь – чувство нежное, как прикосновение лучей зари к запотевшему автомобильному стеклу.

– Ты любишь смотреть на воду?

– Люблю.

– Даже если она в виде конденсата от дыхания?

– Даже если в виде пота и слез...

– Это уже не та вода. И мы уже не те. А потом нас вовсе не будет. Не будет ни этого неба, ни этого дождя. А вместо города и реки будет океан.

– С чего это ты вдруг заговорил про океан?

– Я слышу его приближение. Но пока он не грянул, давай погуляем еще немного.

– Не могу, я вся промокла и промерзла.

– Совсем чуть-чуть…

– Нет, правда, не могу, мне завтра рано вставать…

2

Первая любовь – самое прекрасное и неповторимое чувство. Нежное, как прикосновение к шелковистой коже хрустального ребенка, к белому белью на постели. От этого прикосновения роса выступает на траве, капли катятся по стеклу и щекам разнежившейся в постели девушки. Словно она еще живой, но уже тронутый первой печатью страданий цветок. Цветок спрятанный в книге встреч и расставаний, заложенный между страницами простыни и пододеяльника.

Первая любовь, потому и первая, что такое чувство бывает лишь раз. Когда твоя любимая вроде бы еще бродит босиком по траве, собирая цветы и плетя венок, но уже играет во взрослые игры, и на ее шее над ситцевым платьем переливается удавка из полудрагоценных тяжелых капель-бусин. Подарок на совершеннолетие от мамы: фамильные драгоценности, перешедшие от прабабушки. Она склоняется над родником, над скрипичным ключом родника, а на ее ключицу у родинки уже свисает цепочка из серебристых змеек и прозрачных нот. А ниже в вырезе сарафана виднеется бледная не тронутая солнцем округлость нежной девичьей груди.

А ты дрожишь от ее прикосновения, и предел твоих мечтаний – приобнять ее за талию. Но если это сделает другой, то ты в слезах готов броситься вон из класса. Первая любовь и первый побег.

– Марыйся, это Юсуф, может, мы сегодня вечером встретимся и погуляем, как вчера?

– Нет, сегодня не могу, извини. У меня завтра очень сложный день, с утра нужно заглянуть в больницу, потом репетиции, а вечером спектакль.

– Точно не хочешь еще немного погулять?

– Нет, нет. Я же сказала. Я очень волнуюсь перед премьерой.

– Да, не  волнуйся ты так. Ты же знаешь, я буду где-то рядом.

– Нет, нет. Сегодня точно не получится. Спасибо.

– Спасибо? За что?

3

Первая любовь, нежная и неотвратимая, как первые светлые слезы, как лепестки первых лилий на подоконнике, как ванна с плавающими свечами, как крем на шелковистой коже ребенка, как перышки на голой шее девушки.

Когда первая любовь пришла ко мне, я вначале услышал нежную мелодию, которая с каждой секундой росла и росла, пока не выросла в нечто высокое.  В высоченное сопрано. В сопрано на грани возможности слуха. В сопрано, что заставило метаться мое сердце, будто оно – маленький зверек в клетке, хомячок или свинка, своим шестым чувством уловившая приближение землетрясения – грядущую мировую катастрофу.

Помню, я заболел свинкой, а бабушка Хава, поставив градусник, читала мне  книжку: Каин и Авель были равны перед богом, оба усердно и честно трудились, оба ничем серьезно не провинились перед Господом, оба одинаково помнили о Властителе миров и в назначенный день жертвоприношения пришли к Богу с плодами трудов своих, дабы почтить его. Каин  принес дар от плодов земли, а Авель принес дар от первородных плодов стада своего. Не сговариваясь, в один день оба брата построили одинаковые жертвенники, и каждый из них совершил Курбан.

– Что такое Курбан? – спросил я бабушку.

– Курбан это жертва, – сказала бабушка Хава, – но это слово имеет еще одно значение, и его можно перевести как «приближение», потому что оба брата в своем служении стремились приблизиться к Богу. Но Бог принял жертву Авеля и отверг жертву Каина. С неба сошел огонь и поглотил дары Авеля. А Каину не был никаких знамений свыше.

– Это потому, что он принес в подношение мясо, а другой булочку с маком? – я уже тогда знал, что пирожки с мясом стоят в школьной столовой дороже.

– Думаю, здесь причина не в том, что они принесли,  а в том, как они это сделали, с каким чувством собственной греховности и благодарности к Господу своему, – улыбнулась бабушка и продолжила читать про то, как Каин приревновал к Авелю, а потом дождался, когда брат уснет, подкрался и убил Авеля. А тело его спрятал.

Бабушка перевернула страницу, и я заглянул в книгу и увидел, как бородатый дяденька заносит нож над мальчиком, а другой дяденька хватает его за руку.

– Бабушка, а почему на рисунке бородатый дяденька останавливает Каина? Он хочет спасти Авеля?

– Это архангел Гавриил. Он пришел к Аврааму сообщить радостную весть, что его верность Богу доказана и жертва принята, и что отныне в жертву можно приносить лишь мясо жертвенных животных, но никак не человека.

– Бабушка, а почему он должен был убить мальчика? – испугался я тогда.

– Потому что этот мальчик сам так захотел и сам согласился.

– Захотел, чтобы его убили? – от страха я почти с головой залез под одеяло.

– Не бойся ты так, – погладила меня по голове бабушка. – В этой жизни все мы так или иначе жертвы, потому что все мы страдаем и рано или поздно мы все умрем. Но запомни, только жертвуя собой, мы ближе всего можем подойти к Богу.

– А почему мальчик на это картинке босой? – заглянул я в книгу снова: мальчик лежал, опустив голову на камень, под занесенным ножом.

– Не знаю, – снова перевернула бабушка страницу.

– А на этой картинке другой ангел трубит в трубу? – продолжал я засыпать бабулю наивными вопросами. – Они, что, там, на небе, производят музыку?

4

Я тоже был босой и тоже лежал головой на камне, когда эта способность слышать все через музыку пришла ко мне впервые. Мы вместе с мои братом Марсом нашим лучшим другом Шамилем до хрипоты резались в футбол с соседско-дворовой командой. Мы проигрывали три-четыре, и я прорывался по центру к воротам, и сердце мое билось об ушные перепонки изнутри с силой бешеного копыта, и я будто впервые в жизни слышал симфонию, некую музыку с заданным темпом и ритмом, где каждый играет свою партию, и все мы вместе сливаемся в гармонии оркестровой команды.

– Пас, пас, – кричал Марс, – сюда на ход!

– Я справа! – подсказывал, напоминал о себе в нетерпении Шамиль. Он, несмотря на свой вес, умудрялся притаиться где-то сбоку, оставаясь не замеченным.

Но по темпу атаки, по звучанию бегущих шагов я уже знал, что ни тот, ни другой не забьют. Их накроют быстрые, как ветер, защитники, их удары сходу заблокируют ловушкой из скрипичного футляра, из встречного порыва ветра. Но и сам я, всего скорее, промахнусь! А если пробью в створ, мой удар отобьет выбегающий наперерез вратарь. Но это хотя бы угловой, который возможно нам даст пробить судья. И тогда возможно кто-нибудь из нас, например Марс, выпрыгнет выше всех.

Иногда так бывает. Иногда ты уверен, что забьешь гол. Иногда знаешь на сто процентов, что промажешь. Таков был ритм игры и такт атаки.

Поэтому я стал сдвигаться с мячом к флангу, чтобы увеличить угол обстрела. Я просто обязан был тащить мяч вдоль штрафной, ища лучший вариант. Я слышал музыку каждого движения, и мне казалось, что я заранее знал, какой финт выполнит тот или иной игрок. И чувствовал, чем наполнен тот или иной момент, и вовремя убирал мяч под себя. Я ощущал футбольное поле, как музыкальную яму, в которую проваливался с головой один защитник за другим. Я знал, куда прыгнет вратарь. Уж лучше я загублю эту последнюю атаку, чем мой старший брат Марс.

И поэтому я дотащил мяч до угла вратарской. Одно неловкое движение во время удара, и мяч летит выше ворот, главный свистит окончание, и этот свисток, как удар литавр, говорит мне: «Финита ля комедия».

Теперь все конечно, и я без сил падаю в траву. Вроде я еще готов с кулаками броситься на судью за все обиды, но уже понимаю, что это ничего не изменит. Игра не на жизнь, а на смерть – на две бутылки холодного лимонада и четыре порции мороженного проиграна.

5

Без сил я лежу на траве. Я молчу. И, затаившись, я слышу, как, задрав голову, пьет из бутылки Шамиль, будто булькая фаготом. Слышу, как ходит его кадык, и как скрежещут от злости зубы Марса. Они, словно ногти, что царапают струну виолончели. Я слышу, как грустно флейте на душе у Руслана, и как тяжело, словно тромбоны, дышат другие мальчишки.

Я будто слышал мелодию в басовом ключе и особое звучание каждого из собравшихся вокруг меня. У всего в этом мире есть своя тональность, – подумал я, – у всего, у каждого предмета свое звучание. Высокие, низкие и средние частоты, которое обычное неподготовленное ухо сваливает в кучу. Вдалеке промчался поезд, и я услышал и его свирель.

– Но почему, почему, – наконец выдавил сквозь сжатые от досады зубы Марс,  – почему ты не отдал мне пас?

– Ты бы не забил, – все еще прислушиваясь к звукам, отвечаю я.

– Откуда ты знаешь? Я был совершенно открыт.

– У тебя уже не было возможности, тебя накрывали, – мне не хотелось отрываться от звучания мира на бессмысленную болтовню.

– Вечно ты так, Юсуф! Вечно ты хочешь решить все сам, как единоличник. Почему ты никогда не вспоминаешь, что я лучше бью? Почему всегда стремишься забить сам? Тебе прекрасно известно, что я техничнее тебя играю!

– Неизвестно, – закинул я руки за голову, глядя на плывущие облака. Объяснять им все, что я услышал, значит обречь себя на град шуток и острот, а мне и так было больно и обидно. И лишь небо с плавными пухлыми облаками и проглядывающим сквозь него рыжеватым солнцем успокаивало меня и, будто вата с йодом, прижигала мою боль.

Читать дальше >>>

Читать дальше

Перейти ко второй странице