Катерина Мурашова: Жалобный мальчик

Можно ли «перевоспитать» маменькиного сынка

Иллюстрация: Corbis/Alloverpress
Иллюстрация: Corbis/Alloverpress
+T -
Поделиться:

— Вы замечали, как отличается женщина, в жизни которой есть мужчина, от женщины, у которой его нет? Неважно, кто он. Отец, муж, многолетний любовник, сын. Она не лучше и не хуже, она просто другая. У нее другой взгляд, другая походка. Она по-другому разговаривает, иначе одевается, имеет иные повседневные привычки и иначе располагает себя в пространстве — в комнате, в кресле, на людной улице, на привале у костра… Я всегда могу отличить, и все могут, если включить природную наблюдательность и отбросить культурное лицемерие.

Я выслушала с интересом, прикинула на себя и поняла, что «всегда» отличить точно не смогу, но в большинстве четко выраженных случаев — пожалуй.

Однако вряд ли она пришла ко мне в детскую поликлинику поговорить о роли мужчины в жизни женщины, с этим ей явно следовало бы обратиться куда-нибудь в другое место, к взрослому психотерапевту. Стало быть…

— Ваш ребенок или дети…?

— «Вы извините меня, что мы к вам обращаемся…» — она смешно спародировала членов корпорации нищих-погорельцев, которые совсем недавно ходили по вагонам нашего метро (они все говорили одинаково, видимо, наученные одним и тем же менеджером). — Моему «ребенку» (кавычки были отчетливо слышны) недавно исполнилось 28 лет. Мы были у вас, когда ему было четырнадцать…

— Увы, я не помню, — на всякий случай сообщила я. Она засмеялась.

— Ну разумеется. Тем более что я тогда и не собиралась делать ничего из того, что вы мне говорили. Нас тогда участковый доктор к вам прислала.

— А теперь, что ли, собрались? — нешуточно удивилась я. — Однозначно поздно, предупреждаю вас сразу!

— Да я понимаю, конечно, — пригорюнилась моя посетительница. — Но надо же мне хоть что-нибудь сделать.

— Что ж, рассказывайте, — вздохнула я. Если честно, то, что бы она мне ни рассказала, я не очень обольщалась насчет материнских возможностей влиять на жизнь двадцативосьмилетнего мужчины.

— Я с детства была уверена, что стану хорошей матерью. Меня всегда так умиляло все маленькое, пушистенькое. В раннем детстве я «затаскала» хомячка, которого мне купили, потому что никак не могла с ним расстаться, потом начинала чуть ли не плакать от умиления, когда видела щенков, котят. Мама отдала меня в юннатский кружок, но меня оттуда выгнали… или я сама ушла. В общем, не помню, но наука и наблюдения за животными оказались явно не моим. Еще я всегда любила мягкие игрушки, даже сама их шила. В общем, представьте мое удивление: когда я родила сына, у меня не включился материнский инстинкт. Вообще. Когда младенца запеленали и унесли куда-то, я обрадовалась, мне стало спокойнее. Все женщины в палате волновались за своих, как-то там их ощупывали, пытались заглянуть в кулек, умилялись, как они сосут, а мне было в общем-то все равно — принесли, покормила, унесли, и слава богу. Но я никому об этом, конечно, не говорила, потому что понимала: это неприлично, так не должно быть.

Дома поначалу было все то же самое. Я ухаживала за сыном по часам, медсестра, приходящая из поликлиники, меня, помню, даже хвалила: вот правильная мамочка, делает спокойно, что нужно, с ума не сходит и не позволяет дитю себе на шею садиться. Сглазила, должно быть. В три месяца Федя заболел. Сначала сопли, потом кашель, потом бронхит, потом пневмония, больница, уколы, капельницы. В какой-то момент я вдруг поняла, что он может умереть, и, видимо, на этой волне мой отсутствующий до того момента материнский инстинкт вдруг ка-а-ак включился!

Следующую пару-тройку лет я плохо помню. Все было как в тумане. Я лечила ребенка. От чего? Не могу уже теперь точно вспомнить, но можно посмотреть в карточке. Зато точно помню свое ведущее чувство: мне все время было его ужасно жалко! Я так прямо и говорила тогда, когда его ласкала: ты мой жалобный, любимый мальчик.

Когда эта волна схлынула, обнаружилось, что мой муж, отец Феди, куда-то подевался и с нами не живет. Еще через полгода, отправив ребенка в санаторий, я наконец нашла время поинтересоваться у него, что случилось. Он смущенно объяснил, что как-то не видит во всем этом своего места, и уверил меня, что алименты и впредь будет платить исправно, приходить иногда, когда Федя здоров, поиграть и вообще, если мне что нужно… Я его поблагодарила, и мы расстались друзьями.

И вот, возвращаясь к началу нашего разговора, — вы уже понимаете, что я сделала дальше? Отца у меня никогда не было (мать растила нас с сестрой одна), мужа фактически тоже (я забеременела за два месяца до свадьбы), и я сделала из жалобного мальчика мужчину моей жизни, научилась получать от этого удовольствие и теперь просто гроблю все его отношения, чтобы не остаться одной. Вы спросите: не сопротивлялся ли он? Я отвечу: если и сопротивлялся, то очень слабо. Мы понимаем друг друга с полуслова, кто его еще так поймет? Я знаю все его прихоти и мельчайшие привычки. Все слабости, в том числе и стыдные. Он знает мои. Мы готовы друг друга понимать и прощать. Кто еще готов? В четырнадцать лет у него была медицинская карточка в пяти томах. Участковый терапевт сказала мне: он по крайней мере частично болеет от вашей гиперопеки, вам для вашей самореализации нужен больной подросток, если он станет здоровым, он сразу же от вас уйдет в свою собственную жизнь, а вы этого не хотите. Но ведь надо и о нем подумать, сходите к психологу. Я пошла к главврачу и устроила скандал. Нам дали другого врача. Но к вам мы все-таки пришли. Вы сказали: отпустите его и посмотрим, кто был прав. Такой эксперимент. Я вам сказала: пусть другие, у кого сыновей много, экспериментируют.

Она так четко, остро, не отвлекаясь, с таким безжалостным к себе сарказмом все это излагала, что мне просто завидно стало: многие ли так сами про себя умеют формулировать?

— Когда же вы все это поняли? — спросила я.

— Когда Феде исполнилось двадцать четыре. Он закончил институт, начал работать и влюбился в молодую женщину с ребенком (девочки с косичками его никогда, по понятным причинам, не интересовали). Познакомил меня с ней. Я сказала: она прекрасная, умная и добрая, но ты же понимаешь лучше всех — для матери ее ребенок всегда будет на первом месте. Если ты к этому готов, вперед. Но сначала убедись, проэкспериментируй (в тот момент я мысленно послала вам привет): сунься внутрь их отношений и посмотри, что будет, кого она выберет и как ты к этому отнесешься. Через некоторое время он сказал: мама, ты, как всегда, была права.

А я вдруг как-то все сразу увидела, испугалась и даже ездила к ней разговаривать, пыталась восстановить их отношения. Она сказала: нет, спасибо, Федор чуткий и внимательный, но я думала, он взрослый мужчина, а он — маменькин сынок.

И тогда я уехала сразу на полгода.

— Правда?! — несказанно удивилась я и по случаю решила выяснить. — А кто же вы по специальности-то?

— Бухгалтер. Очень хороший. Потому что очень люблю свою работу.

— Понятно.

— Федя без меня начал болеть. Ужасно, без дураков, по-настоящему. Я вернулась, стала за ним ухаживать, и все опять наладилось. Он сказал: ну значит, мама, такая судьба. Нам ведь хорошо, правда? Все равно лучше тебя меня никто не знает, да ведь и тебе кто-то помогать должен. А я-то понимаю, что никакая это не судьба, и я все сама, своими руками сделала, затаскала сына практически до смерти, как того хомячка в раннем детстве. Но что же мне теперь делать-то?

— Вы никогда не проходили тесты на интеллект? — спросила я.

— Нет, — изумилась она. Рассказав свою историю, явно ожидала чего-то кардинально другого. — А при чем тут?..

— В следующий раз мы с этого начнем.

Она ушла, совершенно сбитая с толку. А мне того и надо было.

* * *

Общий коэффициент интеллекта у нее получился 146.

— Это очень много. У меня меньше, — честно сказала я.

— Да? — она смущенно-польщенно улыбнулась. — И что же мне теперь с этим делать?

— Если два умных человека, четко понимающих, что к чему, обсудят происходящее, — я улыбнулась в ответ, — что-нибудь да выйдет. Я уверена.

* * *

«Федя, дорогой, что-то мы скучновато живем» — с таким девизом она вышла на тропу войны со своим прошлым.

Федя предлагал сначала кошку, потом собаку, потом поездку на пароме «Принцесса Анастасия». Она сказала, что ей хочется в Латинскую Америку. Стали копить деньги. Но она все равно захандрила: в нашей жизни нет движения. Федя сначала забеспокоился, потом запаниковал: мама, что для тебя сделать?! — Сходи вот к психологу, поговори, у меня с ней вроде неплохие отношения сложились, но сейчас никого видеть не хочется.

* * *

— Федор, сейчас все в ваших руках, — сказала я. — Мать уже совершила все, что могла: и находки, и ошибки. Теперь ваша очередь вести семейный корабль, вы — капитан.

— А… куда вести? — чуть запинаясь, спросил молодой человек, не возражая по существу.

— Я, конечно, не знаю всех ваших нюансов, но думаю, что, действуя хрестоматийно, вы не очень ошибетесь, — предположила я. — Ведь, в конце концов, вы с матерью довольно традиционные люди.

— Да-да, мы традиционные, вполне, — закивал головой Федя. — Но мы не могли бы обсудить это чуть-чуть подробнее? Мама говорила, что я… что с вами…

— Ну разумеется, мы можем обсудить! — воскликнула я.

* * *

Сначала все предложения с сайта знакомств, на котором он разместил анкету, Федя обсуждал с мамой («ну она же должна и тебе понравиться»). Потом она сказала, что он мужчина и должен решать сам. Он согласился и решил. В результате у моей клиентки образовались два приемных внука-двойняшки (она немедленно начала им умиляться и тут же повесила на стенку плакат «Помни про хомячка!») и невестка из Вышнего Волочка. Когда мы виделись в последний раз, Федор купил машину и начал курить, невестка работала в ее конторе и училась на заочном, внуков все по очереди водили на хоккей, а моя клиентка выглядела вполне довольной своей жизнью.

Теги: дети
Комментировать Всего 1 комментарий