Ильдар Абузяров /

Финское солнце

Новый роман Ильдара Абузярова «Финское солнце» — это собрание притч-расследований, в центре которых оказываются «поволжские финны». Все они соседи, живут в одном доме, дружат, ссорятся и… совершают порой страшные преступления. «Сноб» публикует отрывок из книги, которая выходит в издательстве «Бегемот»

+T -
Поделиться:
Иллюстрация: Corbis/All Over Press
Иллюстрация: Corbis/All Over Press

В начало >>

9

Зато об аргентинском вине всерьез думает Ванни. Она допоздна работала, а в их спа-салоне в последнее время сделались очень модны винные ванны. Экстракт вина добавляется в горячую воду. Целлюлито-дренажные процедуры, одним словом, но стоит это удовольствие недешево.

У Ванни уже давно промокали сапоги, но она не решалась сказать об этом Тапко, все-таки двести пятьдесят марок на смену подошвы — не такие уж маленькие деньги, учитывая, что они сильно потратились на ремонт ванной комнаты и до сих пор отдают долги. Добавить еще марок пятьдесят-сто пятьдесят — и можно было бы купить новые сапоги. А тут хоть разрывайся между ремонтом старой и покупкой новой пары. К тому же эти старые-новые сапоги — напрасная трата: от разрыва аорты-подошвы сапоги Ванни превратились в ванночки.

Расстроенная Ванни заходит в кафе, чтобы выпить горячего глинтвейна и согреться. Когда сапоги Ванни в очередной раз промокли, она шла и представляла, что в ее обуви и ванне полно вина. Да, она давно мечтала когда-нибудь полежать в джакузи с вином и пройти все процедуры, которые принимали богачки вроде Лийсы и Кайсы.

— Давно тебя не было видно, Ванни, — улыбается бармен Вискки. — С тех пор как вышла замуж, ты нас не балуешь своими визитами.

— Да… замужняя девушка и свободная девушка — далеко не одно и то же, — горько усмехается Ванни.

— Верно, — еще шире улыбается Вискки. — А по виду и не скажешь. Ты по-прежнему все-такая же прелестница.

Вискки работал именно в этом баре, потому что знал: в «Доме» живет его первая и единственная любовь — Ванни. Каждый вечер, идя на работу, он тешил себя надеждой встретить ее случайно. Каждое утро, возвращаясь с работы, он бросал взгляд на окна пятого этажа.

По улице стелился утренний туман, в который, ежась, будто стремился закутаться Вискки. Он знал, что где-то там сейчас спит Ванни, прижавшись всем телом к Тапко.

— Я всё ждал, когда же ты придешь, — улыбается Вискки.

— Не напрасно ждал, — улыбается в ответ Ванни. — Вот я и пришла!

«Если б я был ее мужем, то купал бы в шампанском каждый вечер», — мечтательно подумал Вискки.

Но это были только мечты. Пока же Вискки готовил ей лишь горячий глинтвейн «Медовый с апельсином». Добавляя всего 40–50 граммов красного виланьского вина в сто граммов индийского чая с ложкой меда, двумя палочками корицы и кружочком марокканского апельсина, чтобы не было ни ишемии, ни атеросклероза, ни инсульта.

— За счет заведения! — Вискки торжественно протягивает даме фужер с карим напитком, в котором отражается-купается солнце-апельсин.

— Спасибо, — кокетливо улыбается Ванни. Главное, чтобы не случились эти три страшные винные болезни. А цирроз печени не в счет.

10

— У меня есть три мечты, — переходит на свою излюбленную тему Оверьмне, которому до цирроза рукой подать.

— Всего-то три? — удивляется Кистти, у которого мечтаний гораздо больше.

— Три! — подтверждает Оверьмне, прижавшись к уху Кистти. При этом он говорит очень громко, стараясь перекричать надрывные песни Рокси Аутти.

Для наглядности Оверьмне поднимает три пальца, словно трезубец, на что Кистти недоуменно хлопает своими ресницами, словно это сеть для трезубца Оверьмне. Ну, ни дать ни взять два гладиатора на коньячно-водочном ринге.

— Во-первых, я хотел бы поменьше писать. Совсем мало, — делится с другом Оверьмне. — Во-вторых, я хотел бы стать совсем неизвестным и незнаменитым, потому что известность влечет большую ответственность. Ну, и хотел бы получать за то, что пишу, побольше бабла.

— Оверьмне, так ведь две твои первые мечты уже осуществились! — кричит Урко. Он только что вошел в кафе и прямо от дверей услышал интимное признание писателя. — А если хочешь получить побольше денег за то немногое, что ты написал, то тебе прямая дорога к нам, в ОПГ. В организованную писательскую группировку.

— К вам с Упсо? — не понимает Оверьмне. — Что у нас может быть общего?

— Мы издадим твою книжку-кирпич в массивной кроваво-алой кожаной обложке с заточенными, как острый клинок, стальными уголками. Книжку назовем «Кошелек или жизнь» и будем просить одиноких бабушек и девушек на пустынных улицах и в темных подворотнях купить ее за большие деньги! Вот увидишь, продажи пойдут хорошо и твоя третья мечта осуществится!

У Урко хорошая фантазия и страсть к изощренным аферам. Если честно, Оверьмне часто завидует фантазиям Урко. Он бы и сам хотел уметь придумывать нестандартные ходы.

А пока Оверьмне с укоризной и завистью смотрит на Урко, тот, перестав обращать на него внимание, садится с Паули и Ментти за один из столиков «Шлюпки». Видимо, те решили перенести допрос в эти стены, потому что здесь музыка приятная, еда вкусная и вообще атмосфера располагающая. Естественно, за все башляет Урко. Золотая цепь на его дубовой шее сверкает в лучах софитов, и по ней уже гуляют отблески и коты.

11

Рыбак Вялле очень часто заходит в «Шлюпку», потому что ему по призванию полжизни положено провести на всякого рода лодках. К тому же и рыбу здесь подают весьма качественную.

Рыбак Вялле сидит за столом с охотником Ласле, они обсуждают будущий поход в заповедник.

— Если наш город зовется Нижний Хутор, значит где-то там, — машет Вялле рукой на верхо-восток, — где-то там есть Верхний Волочок. То есть путь по рекам в Хутор Верхний.

— Вышний Волчок! — уточняет Ласле о тотемном животном поволжских финнов. — Град небесный, где души наших предков живут, как в раю.

— И потому мы должны найти его во что бы то ни стало.

— Да, но ехать через заповедник нельзя, а иной дороги нет. Да и эта упирается в болота. Как же мы будем искать Вышний Волчок?

— А может, перетащить мою шлюпку волоком из озера в озеро. Так мы сможем пройти далеко. Очень далеко.

Короче говоря, Вялле и Ласле обсуждают свою будущую экспедицию. А пока они разрабатывали подробный план, Урко и Паули с Ментти улетели в свой личный заповедник.

Смена блюд за их столиком происходит с космической скоростью. Вот бы такую скоростную лодку Вялле и Ласле!

— Эй! — крикнул Урко официанту Барри, уносящему полупустые тарелки. — А мусор кто со стола уберет?

— Ты на что намекаешь? — Ментти с трудом оторвал тяжелую голову от гладкого стола, словно его голова — тяжелый бомбардировщик с выпученными ракетами бровей. При этом глаза Ментти наливаются кровью и тяжестью, как две бомбы, а фуражка, как палуба эсминца, остается лежать на столе козырьком-носом кверху.

— Я всего лишь хотел сказать, что ты не любишь мусор. Что ты санитар леса.

— Сам ты волчара позорная! — ярится Ментти.

— Нет, ты меня не понял! — снова стал извиняться Урко. — Я совсем другое имел в виду. Я всего лишь хотел сказать, что ты — хранитель заповедника.

— Муравьишка, что ли? — широко улыбнулся Ментти. Муравьи ему явно по душе.

В общем, обычный пьяный треп, перетекающий в разборку.

12

Одному Рокси не было никакого дела до всего этого бреда — в дверях он увидел Кайсу. У Рокси была особенность: чем больше он выпивал и меньше чувствовал, тем скорее переходил на более крепкие и дорогие напитки. Сейчас он перешел на текилу с Лаймой. Следующим и последним этапом должен был стать коньяк с лимоном. Слава богу, до коньяка Рокси еще не дошел.

— Она пришла! — сорвался с места Рокси, не обращая уже никакого внимания на Лайму, местную проститутку. Побежал в туалет, чтобы посмотреть на себя в зеркало, пригладить кудри и ополоснуть лицо. Он выдавил жидкое мыло малинового оттенка, чтобы его лицо засверкало как новенькое. Тягучая жидкость розовым елеем стекала в ладошки, образовав розовый солнечный диск. Впрочем, на вкус мыло оказалось не малиновым, а ежевичным. Это Рокси почувствовал, когда попытался прополоскать рот и избавиться от малоприятного перегарного аромата. Но никому еще не удавалось проглотить солнце. От ежевичного солнышка на губах Рокси чуть не вырвало.

Допив глинтвейн с долькой апельсина и почувствовав легкую тошноту и легкое головокружение, Ванни тоже засобиралась домой, к мужу.

— Мне пора! — сказала она.

— Так рано? — спросил Вискки.

— Это разве рано? — удивилась Ванни. — Уже почти полночь.

— Знаешь, в чем моя проблема? — говорит Оверьмне Кистти. — Я привык писать все, как есть, то есть записывать реальность. В некотором роде я «новый реалист». А кому интересно читать, что я пишу, если самому можно прийти в «Спасательную шлюпку» и посмотреть, как Ванни не спасла Вискки. Или как Вискки не наполнил Ванни. И как их встреча не состоялась.

— Это не твоя проблема, а твоя ошибка, Харитон Хурма, — напирает Кистти на Оверьмне, как лев на гладиатора. — Потому что реалист ты не новый, а хреновый. Вот сейчас ты видел, как Рокси рванул в туалет. Возможно, ты думаешь, что его там выворачивает. Ты так и напишешь, что Рокси, мол, блевал над унитазом. А откуда ты это знаешь? Может, Рокси в момент, когда его выворачивает, получает откровение и видит ежевичное солнце? Жизнь гораздо богаче реальности, и сейчас, вполне возможно, на Рокси снисходит откровение. А когда он столкнется с Кайсой, то обратит ее в свою веру, как пророк.

Но у дверей с Кайсой, которая допила свой ежевичный коктейль, столкнулась и обратила в свою веру Ванни.

— Уже уходишь? — спросила Кайса у Ванни.

— Мне домой пора. Да и что тут делать?

— И то верно, — разочарованно выдохнула Кайса. — Я тоже, пожалуй, пойду.

Не увидев никакого нового музыканта, Кайса поторопилась назад, чтобы закутаться в простыни. Вдруг кто-нибудь новый и интересный появится, а она к тому времени утратит красоту из-за мимических морщин. Не на пьяные же рожи Урко, Ментти и Рокси ей смотреть, в конце-то концов.

13

А зря Кайса так рано решила уйти, ибо в это время Атти и Батти так раздухарились перед Хильей и Вильей, что начали выделывать настоящие акробатические номера. Отталкиваясь друг от друга, они исполняли на маленьком танцполе сальто-мортале.

А в дальнем углу за сдвинутыми столами засиделись на поминках по Тарье его родственники и соседи. Были здесь и Кастро с Люлли, и Нера с Конди, и Холди с Никки и Пертти с Исскри. Пришел и доморощенный философ-пропойца Аско, хотя его никто не звал.

— Вот вспоминаю я нашего Тарью и еле сдерживаюсь! — говорил Аско, сжимая в руке рюмку. — Еле сдерживаюсь, чтобы не заплакать. Я чувствую, как мои мешки под глазами уже наполнились горькими слезами, — нудил он, хотя все без исключения подумали, что его мешки полны горькой водки, так он проспиртовался. — Стоит мне нажать на эти мешки, и жидкость брызнет струями. И я лишь потому этого не делаю, что боюсь запачкать рубашку, забрызгать собравшихся и затопить все это кафе.

Философ Аско Хуланнен всегда говорил в такой манере, что было непонятно, серьезно он или шутит. Вообще-то философ Аско не был жильцом «Дома» и почти не знал Тарью. Философ Аско не был зван на поминки, но приглашения ему и не требовалось.

— Ведь нашему дому еще плыть дальше. Ему, как кораблю Ноя, нужно принести нас к горе обетованной. Жаль, что Тарья не доплыл. Хотя, кто знает… Может, он пристал к той горе обетованной прежде всех нас. Ведь это он помогал нам затаскивать пожитки на самые верхние этажи, пока мы плелись сзади. И я думаю, ему было это в радость. Потому что он любил своих попутчиков, любил им помогать. И еще я хочу сказать, что очень горжусь своими спутниками. — Тут Аско вдруг прервался и, повернувшись к полуглухой старухе Ульрике, тихой скороговоркой произнес: — Будьте моей женой. Вы согласны, Ульрика?! — добавил он зычным уже голосом.

— Да-да, согласна! — кивнула Ульрика, уже витавшая в своих облаках-мечтах об горе обетованной. Так на нее подействовал коньяк «Арарат».

И тут весь стол прыснул со смеху. Да так громко, что окружающим стало непонятно, поминки ли это по Тарье, или свадьба какая-то. Но так уж заведено у поволжских финнов, что поминки и свадьба суть одно и то же — переход в новую реальность.

А на танцполе в это время раздухарившиеся и распоясавшиеся Атти и Батти тоже переходили то ли в новое качество, то ли в иную реальность.

14

Поддразнивая их и хихикая, изгибали свои тела под аренби и ёкарный бабай-би-дуэт — Хилья и Вилья. И всем было весело наблюдать за негнущимися деревянными бравыми молодцами Атти и Батти. Смотреть, как они то ли пародировали выкрутасы Хильи и Вильи, то ли пытались подстроиться под ритм их движений.

Все радуются и хохочут, кроме, пожалуй, Папайи. Папайя сегодня держится так величественно и независимо, будто Авокадо она знать не знает. Время от времени она бросает заинтересованные взгляды в сторону других мужчин. Недавно Папайя написала то ли длинное стихотворение, то ли короткую поэму. И за это первое творение ее уже прозвали в определенных кругах «богиней поэзии». По крайней мере, Гуафа Йоханнович уже намекнул, что она «вот-вот богиня».

«Уж лучше бы она была богиней салатов, — с болью глядит на нее Авокадо. — Сидела бы тогда дома и встречала меня после поэтических вечеров, а не шлялась бы со мной по кабакам».

Чем ближе утро, тем больше Авокадо хочется жрать, а денег нет ни на бутерброд, ни даже на захудалый салатик. «Пусть так, — утешает себя Авокадо, — пусть нет ни гроша, зато мои стихи стоят куда как больше, чем всё, что написали Гуафа Йоханнович и Папайя».

Папайя тоже уже подумывает, что ей как богине поэзии не соответствует статус Авокадо. Краем уха она прислушивается к тому, что за соседним столом Топпи рассказывает о поездке в Турцию.

— Там есть такой город… — говорит Топпи, который каждый раз стремится попасть не в Верхний Хутор, а на какой-нибудь далекий солнечный пляж…

Сама Папайя ради поддержания загадочного имиджа мечтает побывать в Патайе, но про Турцию тоже послушать можно.

— Так в этом городе, — продолжает Топпи, — библиотека соединена с туалетом. Идешь в туалет, и сразу становится ясно, что ты ел на обед или что ты читал. Киви или какое-нибудь другое солнце финской поэзии. Потому что из туалета порой доносятся такие звуки, будто там трясут маракуйю.

— Не маракуйю, а маракасы! — поправляет его Папайя, потому что Маракуйя — это ее соперница в борьбе за высокое звании богини на поэтическом Олимпе, и она знать о ней ничего не желает. А «Маракасы» — это как раз та поэма, за которую ее в поэтической студии и нарекли «подающей надежды богиней».

В общем, Папайя слышать ничего не хочет о Маракуйе, я же, наоборот, стараюсь ничего не упустить.

Тот вечер я просидел у барной стойки, наблюдая за танцполом и столиками. Бывал я, надо сказать, в «Спасательной шлюпке» и раньше, и позже. Порой до меня долетали отдельные обрывки фраз. Я слышал, как одна женщина, Кайса, вроде бы говорила другой, возможно, Ванни: «Не хочу быть подружкой бабушки. Еще чего! Что я, такая старая?»

«Все женщины в наше время хотят выглядеть четырнадцатилетними. Просто культ молодости», — думал я, слушая, как тридцатилетняя Хилья спрашивает Вилью:

— Ты не помнишь, мы уже кушали сегодня?

— А у тебя что, уже голодные обмороки?

— Сама ты, подруга, потерялась на танцполе, — отшучивалась Вилья. — И тебя скоро уже не будет видно из-за шеста для стриптизерш!

Порой я сидел «Шлюпке» до самого рассвета, чтобы пойти домой абсолютно счастливым. Шел я не самым коротким — из подъезда в подъезд, — а самым длинным из возможных путей: петлял по улицам и наслаждался родным Нижним Хутором. Ибо нет в человеке ничего прекраснее, чем надежда на счастье.

15

А может, и правильно, что Кайса не осталась в кафе, не стала слушать ерничество Аско, не стала смотреть на выкрутасы Хильи и Вильи вкупе с ребячеством Атти и Батти. Ведь этот вечер в «Шлюпке» ничем не отличался от тысячи других. В принципе, этот непримечательный вечер, как и жизнь здешних обитателей, тоже закончился ничем.

Всем спасибо, все могут быть свободны. В один миг все кончилось, и Папайя превратилась в тыкву. По крайней мере, так подумал Авокадо, глядя на свою уставшую, ссутулившуюся подругу. Такси он себе позволить не мог, а двенадцать часов уже давно пробило. И только мыши ночи шуршали по углам подъезда. Кроме серых мышей, в кафе было еще полно муравьев, и этому очень радовались Ментти и Урко, чьи головы, наполняясь фруктово-ягодной наливкой, тоже постепенно превращались в тыквы, и только сладостная щекотка муравьиных лап и усиков у сладкой сердцевины напоминала им, что они живы и что им хорошо.

В двенадцать часов остались ни с чем и Атти с Батти. И их головы тоже вот-вот должны были превратиться в отбитые тыквы. Обидно было, что им попадет в репу от сослуживцев ни за что ни про что, поскольку Хилья и Вилья убежали домой, не оставив своих телефонных номеров и даже не попрощавшись. Девицы Хилья и Вилья, сказав Атти и Батти, что собираются в туалет попудрить носики, быстро схватили сумочки и выбежали на улицу ловить карету. Точнее сказать, уже тачку.

Это прекрасно видел бармен Вискки, который как раз вышел из кафе, чтобы покурить и привычно бросить взгляд на окна квартиры Ванни. В них, казалось, отражалась заря.

— Везет тебе, Вискки, — буркнул проходивший мимо Оверьмне. — Ты трезвый и можешь записывать в свой блокнот все, что видел, а я вот скоро засну и все позабуду.

— В свой блокнот я записываю, кто сколько задолжал, — ответил Вискки. — Так что не завидуй.

— Вот-вот, — продолжал свое Оверьмне. — И я о том же.

Засобирался домой, зачехлив свою луноликую гитару, и Рокси. Ему этот вечер тоже показался совсем пустым. Уже на улице Рокси решил наполнить его смыслом и повидаться с Кайсой. Стремглав, щелкая лестничные пролеты, как орешки, он уже взлетал к апартаментам Кайсы, когда, будучи лишь этажом ниже, услышал, как кто-то тихо притворяет дверь. Это как раз из квартиры Кустаа, соседа Кайсы, осторожно выходил Упсо.

16

— Фу-у, кажется, пронесло, — вытирал рукой пот со лба Упсо, и тут перед ним, словно рубка подводной лодки, поднялась голова Рокси. Рокси застал Упсо в тот момент, когда тот, уже прикрыв дверь, застегивал ширинку.

— Что ты с ней сделал?! — бросился к нему Рокси. — Ты что, у Кайсы был?!

— Ну, забежал по-быстренькому! — выпалил Упсо. Не признаваться же ему, что он провел всю ночь в квартире у Кустаа. Пойдет слух, и пацаны его не поймут. Зато всё правильно поймут Ментти и сыщик Калле Криминалле.

Рокси в гневе замахнулся на Упсо гитарой. Но Упсо опередил широко, от плеча, размахнувшегося Рокси. Под пиджаком, рядом с ребрами, у него на всякий случай болтался финский нож. Этим острым кривым клинком он и чиркнул Рокси по животу. Или чуть выше живота. Ударил профессионально, очень быстро, оставив на теле Рокси аккуратный разрез, но пробив стенку то ли желудка, то ли желудочка. А потом, вытерев нож о джинсы Рокси, пошел себе дальше.

Рокси хотел было податься за помощью к Кайсе, но потом подумал, что ей уже не до него. Да и глупо обращаться за помощью, когда она разбила ему сердце. И Рокси, держась за стенки качающегося, словно в шторм, дома-корабля, вышел из подъезда и уселся прямо на парапет-причал.

Он сидел на поребрике, когда к нему с сигареткой подошел Вискки.

— Что, плохо тебе, Рокси? — спросил Вискки.

— Да, сердце зашалило. Но ничего, как-нибудь рассосется и пройдет.

— Бывает! — Вискки кинул бычок в лужу. — У меня оно тоже, бывает, болит!

Они так и сидели на поребрике напротив окон Кайсы и Ванни, пока Вискки, перекинув руку Рокси через свою шею, не помог ему зайти в кафе. И пока утро не начало нашинковывать серебристыми лезвиями лучей на искры-дольки авокадо, папайю, киви, хурму, маракуйю, марокканские апельсины и пупырчатую ежевику, или с чем там еще могут сравнить финские поэты и писатели солнце, которого им так не хватает… Что еще этакого могут выдумать?

Назад

Перейти странице