Неудачный день психолога

Читателям часто кажется, что работа психолога состоит из одних успешных и интересных историй. Вот, однако, пример неудачного дня

Иллюстрация: Corbis/East News
Иллюстрация: Corbis/East News
+T -
Поделиться:

Читатели моей колонки и книжек часто говорят (или пишут): как вы ловко всякие сложные психологические случаи распутываете и как оно у вас все легко и складно получается! Гамма чувств, с которыми это говорится (пишется), многообразна — от искреннего восхищения (бывают же профессионалы!) до совершенно откровенного недоверия (привирает наверняка психолог, но ведь никогда же не признается!). Когда реплика не риторическая и подразумевает мой ответ, я прилежно и однообразно отвечаю, что я, разумеется, выбираю для своей колонки (книжек) самые яркие и показательные случаи, да и к тому же каждую историю всегда компилирую из нескольких: 1) для соблюдения этических норм и 2) чтобы было поинтереснее читать. Сама же по себе повседневная работа практического психолога гораздо менее яркая и интересная, и в ней гораздо больше неудач, чем получается в публицистически-литературном варианте ее описания.

Но все равно количество подобных реплик таково, что мне показалось полезным для моих постоянных читателей описать типичный неудачный для психолога день. Причем речь здесь будет намеренно идти не о ярких, сложных случаях, в которых психолог так и не сумел разобраться (такое я регулярно описываю), и не о случаях крайне тяжелых, когда толком и помочь-то ничем нельзя (об этом я тоже писала неоднократно) — тут именно рутина, все достаточно просто и понятно, но, увы мне, неудача за неудачей.

Итак, типичный неудачный день практического психолога, то есть меня.

Вечерний прием, четыре семьи.

Первой по записи приходит женщина с девочкой неполных пяти лет. Семья приписана к нашей поликлинике. Девочка почти ничего не говорит — отдельные слова плюс машет руками. Инструкции вроде бы понимает. Явно  задержка развития, но какой природы?

— Я не знаю, как с ней общаться, — жалуется мать. — Не слушается она. Говоришь ей, говоришь, а ей хоть бы хны. Мне лор сказал к вам сходить.

— Хорошо, обсудим. Но сначала давайте вашу карточку, — говорю я.

Мать протягивает мне тетрадку, в которой исписано от силы десять листов.

— А где основная карточка? Мне нужно узнать, как развивалась девочка, вердикты неврологов на первом году, последующих…

— А она дома, я не взяла.

— Плохо, но ладно. Тогда рассказывайте сами: беременность, роды, первый год жизни, как спала, ела, когда появилось гуление, первые слова…

— Нам аденоиды удаляли, — подумав, говорит мать. — Ох, и намучились мы! А еще знаете, как трудно все анализы собрать! Мы вот однажды пришли в поликлинику…

Пятнадцать минут напрасных попыток выяснить что-то по существу дела.

— Как вы играете с дочерью?

— Да она сама играет. Ей и не нужен никто…

Девочка между тем расставляет игрушечную посуду, пытается имитировать еду, питье.

— Ей нужно, видите, это элементы ролевой игры. Но что вы вообще делаете вместе?

— В магазин ходим… Мячик я иногда с ней катаю.

Еще полчаса я пытаюсь объяснить матери, как и что можно было бы сделать.

— Я мать-одиночка, — важно и с некоторой обидой говорит она наконец. — Все сама, вы это понимаете? Некогда мне это, я ее все лечу, вот когда аденоиды удаляли, знаете… Я думала, вы мне скажете, как сделать, чтобы она меня слушалась, а вы… Ну ладно, всего вам доброго, пойдем мы…

Ушли. Я так и не поняла даже основного: у девочки реальное нарушение или педагогическая запущенность?

Следующей приходит женщина с хозрасчетного отделения, приехала с другого конца города, привезла тринадцатилетнего сына. Ухоженная, подтянутая. Ослепительно улыбается.

— Я читала ваши книжки, статьи. Мне очень понравилось. Я вообще увлекаюсь психологией. Очень приятно познакомиться с вами лично.

— Спасибо на добром слове. Мне тоже приятно. А вы ко мне с чем?

Долго-долго рассказывает о своих успехах в воспитании сына. Он учится в математической гимназии. Математикой никогда не увлекался, но «это же хорошее образование, адекватный коллектив детей и родителей, вы же понимаете». С помощью репетиторов с программой вполне справляется. На отдых за границу, языковые лагеря, горные лыжи всей семьей, еще фитнес, тоже вместе с мамой: «Нам говорили про сколиоз, вы же понимаете, нельзя упустить». Пытаюсь поговорить с самим парнем: что тебе нравится, что делаешь с друзьями, что запомнилось из последней поездки? Какие-то формальные бескрасочные ответы, ни на что нет времени, телевизора в семье тоже нет (это зомби-ящик, для ребенка вредно), один ответ явно искренний:

— Что бы ты делал, если бы остался один и ничего не нужно было делать?

— Лег спать. Или просто лежал бы и смотрел в окно, на небо.

Мать сама была отличницей, «у нас все в семье с университетским образованием». Теперь ей нужна «пятерка» от меня (по книжкам ей показалось, что я гожусь на роль эксперта): молодец, ты все делаешь правильно, отлично воспитала сына, продолжай в том же духе, возьми с полки пирожок. Я не могу так сказать, у парня тусклые глаза, и она сама наукообразно пожаловалась мимоходом: мы предоставляем все возможности, но у него ни к чему нет мотивации. Как только я начинаю об этом говорить, они сразу уходят: она не собирается ничего менять, будет искать подтверждения своей позиции где-нибудь в другом месте.

Третьи — симпатичная молодая пара с двумя мальчиками, уже были у меня недавно. Обсуждали установление границ и агрессию у старшего мальчика. Решили, что и как будут делать. Радостно здороваются, усаживаются и… предъявляют ровно те же проблемы, что и в прошлый раз.

— Так, ребята, стоп: а вы делали то, о чем мы с вами в прошлый раз договорились?

— Да, конечно, делали, но у нас ничего не вышло!

— Расскажите, как и что именно вы делали.

— Мы договорились, а потом он взял и купил ему в магазине ту игрушку.

— Ну да, а я ему запретил брать конфеты до ужина, а она сказала: ничего, одну можно.

— А я ему говорю: табу это и есть табу, надо выдерживать, иначе не работает, психолог же сказал, а он: ну он же прощения попросил…

Некоторое время такой беседы (практически без моего участия), потом мать всплескивает руками: ой, я поняла, мы сами опять все то же самое…

— Именно так, — вздыхаю я.

— Ой, а что же нам делать?

— Да вот ровно то же самое, о чем мы с вами в прошлый раз говорили. Давайте я еще раз повторю…

Отец (с досадой):

— Да вы ей сколько угодно раз скажите, она все равно ничего делать не будет!

— А ты сам-то!...

— Брейк! Ребята, а вы зачем ко мне пришли-то?

— Да прошлый раз так хорошо поговорили, интересно, и мы потом еще вместе обсуждали, — улыбаются оба.

Убирают игрушки, которые разбросали их сыновья, и уходят. Делать все равно ничего не будут.

Напоследок мать с отчимом приводят хмурую девочку четырнадцати с половиной лет: мы хотим, чтобы она была ответственнее. И учиться может (учителя говорят), и по дому тоже могла бы помогать, но ничего не делает. Все надо заставлять. Возраст уже такой, что пора самой, однозначно. Мир сейчас жестокий, ничего никому не спускает, надо стараться, пробиваться. Вот мы в ее возрасте…

— С этого места подробнее, — прошу я.

Отец из алкогольной семьи. Но вылез. Мать — старшая из трех детей. Родители работали, она возилась с младшими. Командовала, конечно. Первый брак неудачный, тоже алкоголь. В поздно образовавшейся семье схлестнулись два сильных характера, сходились, расходились, но удержались, притерлись. Однако ощущение непрерывного сражения никуда не ушло: у верблюда два горба, потому что жизнь — борьба. «В борьбе обретешь ты право свое!» — оно же.

— Я домой не хочу идти, готова куда угодно, — признается девочка. — Они всегда всем недовольны. Мне кажется, они меня ненавидят.

Нет, это они так любят и заботятся. По-другому не умеют.

Она тоже борется, и младший брат (родной для мужчины) — тоже уже начинает.

— Вы научились сотрудничать между собой, — говорю я взрослым. — Может быть, с детьми тоже попробуете?

— Чего мне с ними сотрудничать, если я их кормлю, а они живут на всем готовом? — спрашивает отец. — Вот телефон она потеряла, я ей новый купил, а мог бы и не покупать, между прочим, сама ведь виновата…

— Должна же она понимать… — вторит мать.

— А как насчет радости? — спрашиваю я. — Радости жизни? Может быть, попробуем в качестве эксперимента?

— Мне, знаете, на работе экспериментов хватает.

Ушли в свою борьбу, такие же хмурые, отчужденные. Но ведь, если что снаружи, встанут спина к спине и, так же ворча и огрызаясь, будут защищать свое и своих до последнего. Семья. Девятнадцатый век, критический реализм.

Прием закончен. За окном уже темнеет, листья клена кажутся черными. Я тихо влачусь домой. Неудачный день. Бывает.

Комментировать Всего 17 комментариев

Катерина, первый случай крайне печальный и очень знакомый. Во избежание недоразумений, я предварительно сообщаю, что мне понадобится при приеме: анализы, уже заполненный дневник питания, в моем случае. Далее, человек должен сообщить, чего конретно ждет от консультации.  Иногда ему нужны волшебный чай  для похудения или травки порекомендовать какие. Для таких у меня заготовлен стандартный ответ. Далее, как они сами решат , либо продолжать со мной иметь дело, либо поискать волшебную пилюлю в другом месте. Экономит кучу времени и снижает процент разочарований.

Эту реплику поддерживают: Катерина Мурашова, Виталий Когтев

Евгения, я ничего не могу людям сообщить заранее, так как для семей, относящихся к нашей поликлинике у нас журнал самозаписи. А вот тем, кто записывается через хозрасчет, в регистратуре по моей инструкции дополнительно сообщают, что принести. Медицинскую карту ребенка они должны вообще-то приносить на любой прием без всяких напоминаний. Но увы :(

Эту реплику поддерживают: Евгения Кобыляцкая, Виталий Когтев

Да, я когда то работала в условиях, когда нужно было принимать всех, кто записался. Было трудно и зачастую безрезультатно,  но я многому научилась.

Эту реплику поддерживают: Катерина Мурашова, Виталий Когтев

Очень всё это печально. Хоть какие-то надежды, и то более чем умеренные, возникли только в случае с третьей парой - той, где двое детей, и у старшего сына агрессия. Эти люди хотя бы воспринимают то, что им говорят. Ну, пока не делают - надеюсь, пока. Жареный петух клюнет, куда ему положено, - тогда, возможно, все-таки сделают. Надежда есть.

Все остальные серьезно удручают. При всей разнице в их характерах и уровне образования у них есть общая черта: они НЕ СЛЫШАТ. Словно из одного инкубатора, где с рождения вводится инъекция душевной глухоты. 

И приходят такие люди, похоже, не для того, чтобы решить проблемы детей, а для того, чтобы их самих погладили по голове и подтвердили, что они-то молодцы, они-то всё делают правильно. Просто вот так уж им не повезло... 

Эту реплику поддерживают: Катерина Мурашова

Виталий, мы все зачастую слышим не то, что нам говорят, а лишь себя, увы :( Но есть надежда: вот уже пятьдесят тыщ лет как минимум люди в популяционном масштабе все-таки как-то в результате договариваются. :)) Что разумеется не отменяет личных трагедий непонимания. Острее всего эту трагедию воспринимают подростки. Потом как-то сглаживается, привыкаем наверное...:)

Эту реплику поддерживают: Виталий Когтев

Увы, личных трагедий это и правда не отменяет...

В популяционном масштабе - да, как-то договариваемся. В масштабе отдельно взятой семьи - далеко не всегда... 

Но в данном случае надо понимать, что это неудача именно психолога (моя), а не обратившихся ко мне людей (они - самые обычные люди)  - речь ведь шла не о беседе на светском рауте, где люди в общем-то и не обязаны друг друга понимать. Я профессионал, именно в этом качестве ко мне и обратились,  и именно я должна была "достучаться", сделать так, чтобы меня услышали и поняли. Но у меня не получилось.

Честно говоря, я бы не сказал, что это именно Ваша неудача. Да, достучаться не получилось. Но, как говорится, для танго нужны двое. 

Вы пытались до них достучаться, значит, одна сторона к сотрудничеству готова. Но вторая-то не готова категорически!

Врач-диетолог, сколь бы хорош он ни был, тоже ведь может помочь не всякому человеку, а только тому, кто будет выполнять его рекомендации. А если пациент жрет по три гамбургера за один присест, запивает это литром кока-колы и на десерт поглощает чипсы, - как помочь такому человеку похудеть? Боюсь, никак... 

Согласна. Но согласитесь и Вы, что хороший диетолог склонит к деятельному оздоравливающему сотрудничеству больше (но разумеется не 100%) случайно забредших к нему пожирателей гамбургеров, чем плохой. Так? ;)

Эту реплику поддерживают: Виталий Когтев

В целом - так, но здесь может быть энное количество нюансов и привходящих обстоятельств :) 

Катерина, конечно, слабости психолога в этом случае можно усмотреть. Вопрос только в том, это лично Ваши слабости, или же это слабости той психологической теории, которую Вы используете для этой работы.

Я однажды уже подымал этот вопрос в переписке с Вами и позволю себе к нему еще раз вернуться. Любой практический психолог не просто рискует, а обязательно попадает в подобные ловушки, поскольку наша наука не вооружила нас действительно действенной и точной теорией. Мы, в сущности, разведчики на чужой территории, где за каждым кустом - опасность.

Поэтому все наши успехи - это не успехи психологии, а личное мастерство психолога. И оно должно быть тем выше, чем меньше возраст пациента. Я не случайно использовал этот медицинский термин - то, что Вы делаете, приближается к лечению. А это тем труднее, чем меньше клиент способен сам принять эту задачу и помогать психологу изнутри.

Дети в этом смысле особенно трудны. То, что Вы возитесь именно с детьми, говорит о высочайшем классе психолога как мастера, но это Ваша виртуозность, не психологии. ВАм надо обобщать свой опыт. Пишите больше подобных заметок. Они однажды соберутся в книгу, которую можно будет оснастить теоретическими выкладками.

Александр, я, безусловно, не теоретик - в этом Вы конечно правы. Но мне трудно вообразить себе теорию (из любой области, не только психологии, для примера годится, скажем, агрономия ), которая гарантировала бы практика от неудач. При том, что наличие теории, от которой практик работает, обычно (но не всегда) его конечно усиливает. Но здесь же и ограничения возникают сразу - так сказать, плата за определенность.

Катерина, я Вам и не предъявляю, что Вы не теоретик. Вы как раз прикладник, что составляет большую ценность, чем теоретик. Я говорю об отсутствии действенной прикладной теории психологии вообще.

Безусловно разделяю Ваше мнение, что от ошибок не застрахован и агроном. Вот только разница между науками, где теория верна и где ее нет, в том, что там, где она есть, ошибку выявляешь как отступление от теории, и можешь править.

А там, где ее нет, вся надежда на личное мастерство прикладника. И тут приходится быть виртузом. Могу это уверенно сказать про Вас, поскольку лично сам отказался от любых видов "психологического лечения" лет 15 назад, если человек при этом не избирает сам работать над собой, то есть не принимает помощь, как свое личное дело.

Александр, все теории агронома тоже очень приблизительны, мне кажется. Не говоря уж о теориях исторических, педагогических, богословских и прочих примыкающих к ним антропных принципах. При этом редкий педагог (да что там - редкий кинолог-практик) работает, уж совсем ни на что теоретическое не опираясь. Я тоже среди них всех не исключение - и мое биологическое образование мне в этом подспорье.

Возможно, и так, Катерина. Жизнь показывает, что наши знания о действительности еще очень далеки от совершенства. И все же стремиться надо к тому, чтобы у науки была своя фундаментальная теория в смысле "точного созерцания действительных оснований".

Думается, что с точной теорией жить и работать легче.

Стремиться надо

Согласна. Результаты пока скромны, но, как говаривало когда-то армянское радио: "поиски идут по всей Армении" :))

Да, верно! :))  Впрочем, часть поисков направлена на то, чтобы не найти. Это официальное сообщество академических психологов. Поиски в основном ведут представители практических психологий.