Хвосты прогресса
Если искать момент, с которого человек стал всерьез опасен для планеты, я бы назвал первую промышленную революцию: уголь, паровые машины, паровозы. Самой технически продвинутой страной XIX века была Великобритания, она же первой преуспела в загрязнении.
А мысль, что за прогресс придется платить, всерьез пришла только в 1970-е. И не из-за заводов, а из-за автомобилей: вспомните знаменитый смог Токио и Лос-Анджелеса. Нефть была дешевой, большая восьмицилиндровая машина стала способом самовыражения, каталитических нейтрализаторов еще не ставили. Лос-Анджелес лежит в низине, ветер смог не выдувает, и в какой-то момент его стало невозможно не замечать. Потом случился нефтяной кризис, и вдруг выяснилось, что на маленькой японской машине ездить так же удобно, как на огромной американской. Тогда же заговорили о правах потребителя: продукт может быть опасен, человека нужно защищать от производителя. Экология во многом о том же: интересы производителя расходятся с интересами граждан.
«Грязь» переезжает
Следом появились понятие углеродного следа и лимиты на выбросы. Но только в странах «золотого миллиарда». И корпорации поступили просто: вынесли грязные производства в третий мир, где экологические требования до сих пор несопоставимо мягче. Лет 20 назад я побывал на заводе крупнейшего в мире производителя клапанов: литье, одно из самых грязных производств, компания целиком делала в Китае. Пройдите по любой цепочке создания стоимости — картина та же: грязные стадии переехали, а в богатых странах осталась чистая сборка. По-моему, это большое лицемерие. «Грязь» никуда не исчезает, она просто переезжает.
С одеждой еще сложнее. Если завтра мы с вами поймем, что 134-я рубашка нам не нужна, природа только выиграет: почти все это синтетика, которая не перегнивает и почти никогда не перерабатывается. Но дети в Бангладеш, которые шьют для нас эти рубашки, хотя бы так зарабатывают на хлеб. Перестанем покупать — перестанут зарабатывать. Хорошего выхода я не знаю. Но этот пример честно показывает: одной сознательностью покупателя экологию не спасти.
Наследство, на котором мы живем
В советское время нормы были очень жесткими, и все, честно говоря, боялись парткома. Мой отец, ученый-технолог, в 1970-е несколько раз ездил на Байкал в составе правительственной комиссии — разбираться с выбросами Байкальского ЦБК. Я и сам потом бывал на этом комбинате. «Грязь» там была встроена в саму технологию: сверхчистую вискозную целлюлозу для авиации и обороны отбеливали хлором, варя в батарее из 28 котлов периодического действия, — и на выходе получались диоксины и еще тысячи хлорорганических соединений, которые почти не разлагаются. А токсичный шлам-лигнин десятилетиями складывали в карты-накопители у самого Байкала: сегодня там больше 6 млн тонн отходов, и все это в сейсмоопасной зоне, откуда селем может унести прямо в озеро. Пока это работало на общенародные задачи, у «грязи» было хоть какое-то оправдание. После приватизации то же самое производство продолжало травить Байкал уже ради прибыли собственника, и это оправдать уже сложнее.
Есть, повторюсь, производства, где «грязь» встроена в саму технологию. А поскольку советская экономика во многом работала на оборону, токсичной химии было много, и места, где ее хранили или сбрасывали, до сих пор зачастую остаются зонами экологического бедствия.
После СССР новых крупных производств полного цикла, сопоставимых с советскими гигантами, было построено очень мало. Какой завод ни возьми, он из сталинских пятилеток или 1960-х. Россия до сих пор ими пользуется, а значит, никуда не делось и их наследство: свалки, накопители, загрязненные площадки. Разбирать его должен не потребитель, который сортирует пластик на кухне, а государство и большие компании — у них есть деньги, технологии и инженеры.
Безвредного не бывает
Сам по себе прогресс экологию не спасет. Один из моих любимых слайдов для студентов: за несколько десятилетий американские автомобили стали расходовать заметно меньше топлива, а на соседнем графике люди пересаживаются из небольших машин в огромные внедорожники и пикапы — и обнуляют всё, что автопроизводители добивались годами. С домами то же самое: дом площадью 300 метров вместо 100 обходится природе втрое дороже.
Безвредных технологий тоже не бывает. Солнечная панель через 10–15 лет теряет эффективность и морально устаревает. Произвести ее стоит условно пять долларов, переработать — 15. Электромобилю нужны литий и медь, а что потом делать с отработанными батареями, толком никто не знает. Серверы, батареи и системы охлаждения дата-центров уходят на свалку уже через 10–15 лет. Сегодняшние новинки — это наследство завтрашнего дня. Поэтому о конце жизни вещи нужно думать, когда ее только проектируют, — это ответственность производителя, а не покупателя.
Как производство, так и утилизация изделия обычно дешевле, чем переработка, — и этот выбор, пожалуй, самая критическая развилка, показатель готовности к зеленой циркулярной экономике.
Обратная дорога
Всё, что связано с переработкой, упирается в реверсивную логистику — сбор отходов и обратную доставку на заводы. Мы с одним дипломником пытались посчитать, как в России отслеживать отработанные батареи электромобилей. В Москве и Петербурге всё рядом. А остальные 99 % территории? Если электромобиль уехал, скажем, за Урал, как его потом собрать? С пластиковыми бутылками то же самое: собирать дорого, возить дорого.
А ведь в советское время система была. Бутылку сдавали за 12 копеек — в студенчестве мы шутили, что напиться надо так, чтобы на сданную посуду можно было напиться еще раз. За 20 кг макулатуры давали талон на дефицитную книгу. Теперь я гуляю с собаками за городом и на 500 метрах насчитываю два десятка брошенных банок. Платили бы за каждую «копеечку», их бы собрали. Нужны стимул, система сбора и субсидии на логистику. Без государства тут не обойтись.
Сделать — мало
В 2022 году, когда прекратились поставки импортных химикатов, комбинат в Светогорске полностью сменил рецептуру офисной бумаги. Она стала чуть менее белой, зато заметно экологичнее. Для машины, которая выпускает сотни тысяч тонн в год, это огромный риск. Комбинат на него пошел и сделал очень приличный продукт. Минпромторг включил бумагу в реестр госзакупок, пониженную белизну признали нормой. Но все равно эту бумагу берут плохо. Сделать экологичный продукт можно, гораздо труднее заставить рынок его принять, и тут многое зависит от крупных заказчиков и государства. А без инженерного расчета экология превращается в театр, в набор слоганов. Экология — инженерная задача.
Наследство после нас
Все лето, пока сухо, я езжу на «Волге» ГАЗ-21. Это ностальгия, но ущерб от ее производства давно амортизировался, чинить ее просто, а расходует она, как ни удивительно, около 11,5 литра. Менять машину каждые два года, по-моему, аморально — как и жить в доме большем, чем нужно.
Но на одной сознательности далеко не уедешь. Цена прогресса — то, что после нас остается: заводы, полигоны, батареи, панели, дата-центры. Зрелость экономики видна по тому, умеет ли она разбираться с этим наследством у себя дома, а не вывозить его туда, где правила мягче. Для этого нужны системы, при которых правильный выбор выгоден. Строить их — дело государства и больших компаний.