Он успел. Влад Пискунов вспоминает Максима Сырникова

Не стало Максима Сырникова.

Все, кто интересуется кулинарией, знают его как автора книг, повара, телеведущего, апологета исконной русской кухни. Всё это правда. Но прежде всего Максим нёс в себе огромный энергетический заряд русской культуры. Русской культуры во всех её видах — в повседневном быту, в религии, в истории, в литературе. Такой заряд невозможно накопить без любви к родному, к тому, что окружает тебя с детства. 

Максим безгранично любил Россию! Он каждый день выражал эту любовь своим трудом — будь то работа над очередной книгой или телепрограммой, организация гастрономического фестиваля в любимом Осташкове, мастер-класс для сирот или приготовление еды для тех, кому сейчас труднее всего. Необычайная эрудиция, огромная жизненная энергия, бескомпромиссное отношение к делу — вот черты Сырникова, которые помогли ему сдвинуть камень забвения, казалось бы, навсегда накрывший русскую гастрономию. Благодаря подвижническим стараниям Максима Павловича русской кухней в России увлеклись многие, в том числе профессионально. С его подачи повара по всей стране ввели в меню традиционные блюда и напитки, а по его книгам кулинары ещё долго будут возвращать часть нашей культуры в повседневную жизнь.

Последние годы почти все силы он тратил на строительство дома на берегу Селигера — на земле своих предков. Эту усадьбу он скромно и с нескрываемой любовью называл «заимкой». Здесь, в ещё недостроенном доме, он часто принимал гостей: показывал небольшую пасеку и птичник с пищащими перепёлками, жаловался (правда, очень по-доброму) на оленей и кабанов, вытаптывающих сад, угощал волшебным ставленным мёдом и такими же волшебными солёными рыжиками, хлестал в бане берёзовым веником. 

Я не раз бывал у него на заимке, и каждый раз это был праздник. Мы выпивали, ели вкусную еду из русской печи, много и подолгу беседовали. Он мог говорить об особенностях торфяного послевкусия островного виски, о солоноватости бретонских устриц, о силлабо-тонической поэзии Тредиаковского и Ломоносова, читал по памяти «Евгения Онегина» с любого места, знал наизусть всего Северянина. 

Но больше всего мы говорили о нашей общей Родине. Он изъездил её вдоль и поперёк, и не по одному разу, восхищался ею, болел за неё, радовался и переживал, ежечасно молился за её благо. Заимка была для Максима его маленькой Россией, где он оставался «самодержцем» и всё устраивал по своей воле. Здесь он был абсолютно свободен от циничных и лживых начальников, пропитанных латентной русофобией менеджеров, тупых комментаторов. Здесь всё было так, как должно быть в его России. Он любил оставаться в этой глуши в полном одиночестве: подкармливал любимых косуль, фотографировал на длинный фокус дятлов и овсянок, радовался первому вылету весенней пчелы, слушал крики коростеля, ловил ершей, каждый день парился в бане. Как-то раз он сказал: «Мне надо успеть достроить этот дом». Я не стал уточнять, что значит «успеть»: мы понимали друг друга и так, были, как принято сейчас говорить, на одной волне. Он успел.

Когда ты уже не молод, невольно думаешь о том, что ценного накопил. Воспоминания о встречах с Максимом — одно из самых больших моих богатств. В книге, которая, надеюсь, скоро выйдет, я посвятил ему большую главу. Я писал её, когда Максим был ещё жив и, как всегда, полон грандиозных планов и идей. Переписывать её не буду, оставлю как есть. Бог даст, вы прочтёте, каким замечательным человеком был Максим Павлович Сырников — мой друг, мой учитель, мой эталон русского человека. А он Там будет фотографировать на длинный фокус райских птиц, солить рыжики, гнать самогон, ловить в небесной проруби окуней, покуривать втихаря сигарку и радоваться и переживать.

За всех нас.