Смена декораций: как поколения и технологии меняют правила игры в театре

Театр не конкурирует с кино или литературой, а предлагает то, чего они дать не могут: физическое коллективное переживание присутствия. Так ли это и есть ли поколенческая разница в восприятии театра?

Да, думаю, это довольно точное определение. Все, что происходит на сцене, творится «здесь и сейчас» — актер не может играть отложенно. Как точно заметил один драматург, театр остается единственной формой искусства, которую нельзя записать на флешку и передать другому. Его суть — в той «серебряной нити» живого контакта, которая протягивается между зрительным залом и сценой. Поэтому когда меняется восприятие зрителя, меняется и театр. Молодые всегда говорят на частотах, недоступных людям постарше. Так что да, поколенческая разница есть. Восприятие трансформируется под влиянием технологических реалий, атмосферы времени. Скажем, мобильный телефон дает возможность не так часто пользоваться памятью. Навыки, порожденные блогосферой, истребляют иерархичность восприятия. Я подписан на огромное количество пабликов разных театров. Новости статусных театров не перекрывают информацию из театров поменьше. События Мариинки в повестке сегодняшнего дня могут оказаться менее значимыми, нежели новости из театра в Кудымкаре Пермского края. Мы больше не пассивные приемники информации, как в эпоху радио, а активные кураторы своего контента. Именно эта привычка к интерактивности рождает и новый запрос к театру: зритель ждет не просто зрелища, а диалога, возможности сотворчества. 

Как сказалось на театре то, что у нас теперь короткая память? 

Это приводит к тому, что, скажем, в спектаклях по классическим произведениям нужно больше объяснять. Многие отсылки, которые были очевидны зрителю прошлого, сегодня мало кому понятны. Например, в «Чайке» Треплев говорит, что бежал от театра своей матери, как Мопассан — от Эйфелевой башни. Зрителю XIX века было ясно, кто такой Мопассан, и что он сошел с ума, и почему Эйфелева башня казалась ему символом пошлости — это было частью общей культурной реальности. Сегодня же эта фраза большинству зрителей ни о чем не скажет, и они останутся равнодушными. Один из выходов — переработать контекст. В калининградском театре эту фразу изменили: Треплев говорит, что бежал, как Форрест Гамп. Так возникает понятный современный образ, и суть — отчаяние молодого художника — доносится без потерь. Задача не в буквальном сохранении текста, а в том, чтобы сделать переживания героя понятными.

Остается ли театр местом, где иерархия режиссер — актер — зритель непоколебима?

Пирамида, где режиссер и актеры — действующие лица, а зритель — молчаливый наблюдатель, уходит в прошлое. Современный театр все чаще провоцирует зрителя на диалог, иногда даже передавая ему право влиять на ход действия. В таких спектаклях иерархия размыта. Это не общая картина, а скорее любопытное, сравнительно малочисленное явление, но благодаря ему театральный процесс становится более открытым и демократичным. 

В связке режиссер — актер тоже произошли значительные изменения. Театров Карабаса-Барабаса, с единственным художественным руководителем-режиссером, осталось очень немного. Сегодня мы все чаще видим не театр-дом, а театр-гостиницу, ценность которого именно в том, что в нем работают разные режиссеры, представители разных школ. В советское время были абсолютные лидеры, например Георгий Товстоногов, чье слово для актеров было не просто мнением, а окончательной истиной. Сейчас такая модель встречается все реже, отчасти потому что многие современные режиссеры не хотят собственной диктатуры. Появилось понятие коллективного спектакля, когда постановка рождается в процессе общего творческого поиска. Такой спектакль — это уже не воля одного доминанта, а результат соавторства, где режиссер, артисты, драматург и художник равны в праве на художественное высказывание. Роль режиссера смещается от властителя к модератору, который выстраивает диалог и направляет общую энергию, не подавляя ее.

Зачем зритель приходит в театр сегодня? Как отличаются предпочтения условных бумеров и современной молодежи?

Сегодня такая разнообразная афиша, что каждый может найти что-то свое. Все знают, что, прежде чем купить какую-то вещь, надо почитать состав, изготовителя, отзывы. Так же и с театром. Зритель, который приходит не просто наобум занять свободный вечер, а ищет, обязательно найдет такой театр, который ему нужен. В больших городах в изобилии представлены как качественные традиционные спектакли, так и экспериментальные. Молодежь в основном интересуется альтернативными формами, а зрители старшего возраста, условные бумеры, обычно предпочитают традиционный театр. При этом под «традиционным» часто подразумевают то, что было в детстве, то, к чему привыкли. 

Многие зумеры, которых я знаю, априори считают, что театр — это скучно. Что, по-вашему, можно сделать, чтобы юным зрителям было не скучно? 

Думаю, что претензия к скучному театру — это всегда разговор об избыточном пафосе и отсутствии коммуникации со зрителем, когда театр накручивает свою миссию. В этом случае у зрителя возникает вопрос: «Зачем я это смотрю? Что здесь про меня?»

Как, на ваш взгляд, смена парадигм (модерн, постмодерн, метамодерн) отразилась на языке театра?

Возникнув как реакция на усталость от великих истин модернизма, постмодерн отвечает ему не отрицанием, а всепроникающей иронией, ставящей под сомнение саму возможность единственной правды. Однако сегодня постмодерн уже на издыхании, его мало. Уже высмеяли все, что только можно. Ему на смену приходит новая чувственность и сентиментальность. Мы говорим об эффекте физического присутствия в театре, но, оказывается, полнота этого присутствия может быть разной. Иммерсивные и партиципаторные техники — это поиск сверхсенсорности, когда спектакль предлагает альтернативный способ восприятия реальности. Например, все чаще используется воздействие на тактильные ощущения и обоняние. Зрителю могут предложить взять в руки какой-либо предмет, чтобы через него получить новый опыт. Оказывается, что для полноты восприятия эти чувства не менее важны, чем визуальный образ. 

Подобное взаимодействие возможно исключительно в малых формах. И, что показательно, все меньше шедевров идет на больших площадках. Большая форма, пожалуй, удерживается лишь в мюзикле. Поисковый театр предпочитает камерные пространства, где возможен доверительный контакт между артистом и публикой.

Сегодня необходимо набрать новый пафос. Идет поиск новых культурных ценностей, новых символов веры. Культура столкнулась с экзистенциальным вакуумом. Старые модели больше не работают. Театр — один из действенных инструментов, который помогает найти новую модель существования, потому что он всегда про коммуникацию, про то, как люди ориентируются в своей эпохе.

В чем разница между иммерсивным и партиципаторным театром? 

Иммерсивный театр — это театр погружения. Если в традиционной постановке мы остаемся соглядатаями, подсматривающими в замочную скважину другую жизнь, то здесь границы между сценой и залом стираются. Зритель, например, оказывается внутри декораций — сидит на троне или облачается в больничный халат, он подчиняется законам того же пространства, что и артист. Это сродни посещению дома-музея: надевая тапочки и бродя по комнатам, где жил великий человек, мы становимся гостями его усадьбы, наша телесность и восприятие меняются. Такой театр мы проживаем не только зрительно, а всем телом.

Партиципаторный театр — это театр, где структура действия рождается из зрительских реакций. Его суть — вариативность. В отличие от конвенционального спектакля, идущего по заданному руслу, здесь сюжет становится «садом расходящихся тропинок». Зрительское участие принимает активные формы: голосование за развитие сюжета, выбор, в какую группу зритель пойдет, если их разделяют на группы. Например, в спектакле Lorem Ipsum театра «Практика» есть девять эпизодов. Зрители выбирают, какие пять сюжетов они будут смотреть и в какой последовательности. То есть каждый спектакль идет по-разному. И артисты готовы к тому, что сегодня спектакль будет в такой комбинаторике, а завтра — в другой. Окончание такого действа непредсказуемо — оно зависит от состава аудитории, ее энергии и решений, превращая каждый показ в уникальное событие.

В другой постановке выдавали очки дополненной реальности. Зритель мог выбирать между четырьмя программами и видеть не только то, что идет на сцене, но и происходящее за кулисами. Так сидящие рядом зрители могли видеть немного разный контент. То есть люди выбирают индивидуальные каналы восприятия, и в этом проявляется их творческий потенциал. У меня есть голубая мечта — чтобы репертуар театра определял не только художественный руководитель, но и зритель. Современная литература огромна, и ни один заведующий литературной частью или режиссер не в состоянии охватить весь объем выходящих текстов. Хочется напрямую спросить у аудитории о ее предпочтениях. Эта мечта не так утопична, как кажется. Уже сейчас есть спектакли, материалом для которых служит сама жизнь, а соавторами выступают обычные люди. Например, в постановке Школы-студии МХАТ «Транссиб» студенты проехали на поезде от Москвы до Владивостока и обратно, записывая монологи попутчиков. Из них родился спектакль. В нем звучит голос простого человека, у которого обычно нет возможности высказываться в федеральном масштабе. Мой любимый пример — спектакль «Они и мы» Архангельского театра кукол. Зрителям раздали анкеты и попросили анонимно написать: родителям — о детях, а детям — о родителях. Получились удивительно искренние тексты и очень хороший спектакль.

Не приводит ли персонализация театрального опыта, где каждый зритель выбирает свой канал восприятия, к утрате главного — коллективного сопереживания, рождающего уникальную энергетику зала? 

Не надо толкаться, всем хватит места. Мы говорили об экспериментальных спектаклях, которых в общем потоке очень и очень мало. При этом даже они не отменяют главного: в театр приходит толпа, а выходит народ. Это превращение происходит, потому что на протяжении спектакля мы живем ноздря в ноздрю, вместе получаем мощнейшее эстетическое впечатление. В случае когда каждый зритель видит немного разные версии происходящего, люди, возможно, приходят за индивидуальной эмпатией, и ее достижение становится их общим переживанием. 

Какой жанр сегодня наиболее востребован? 

Сегодня мы видим смешение жанров, время чистых форм, будь то комедия, трагедия или мелодрама, прошло. На смену пришел синтез, фьюжен всего на свете. Про себя я понял: самые сильные сцены для меня те, где очень небольшой зазор между радикально разными чувствами. Сейчас я заплакал, а через секунду смеюсь. И талантливый театр может обеспечить эти короткие эмоциональные качели. Думаю, монотонность жанра — это как раз то, чего зритель хочет меньше всего. Почему стала важна жанровая мешанина? Потому что она не манипулирует. Четкий жанр управляет нашими чувствами, а в эклектике я сам решаю, что мне испытывать. Современный художник, мне кажется, осознанно не очень хочет принуждать к конкретной эмоции. Иногда он может оставить наводку, но самое дебильное, с моей точки зрения, — это закадровый смех. Для многих он работает обратно задуманному: человек просто не может смеяться, потому что это эмоциональное насилие. 

Темп нашей жизни существенно вырос, и, с одной стороны, молодежь предпочитает короткие формы, с другой стороны, стало появляться довольно много спектаклей, которые идут по пять-шесть часов. Чем можно объяснить популярность такого формата?

Общая тенденция, безусловно, к сокращению хронометража — у людей действительно мало времени. Доходит до того, что театры намеренно занижают в афише длительность спектакля, потому что продать долгую постановку гораздо сложнее. (В скобках скажу, что это безобразие.)

Феномен многочасовых спектаклей объясняется той же потребностью во времени, проявленной с другой стороны. Их задача — вырвать современного человека из его бешеного ритма жизни. Мы существуем в состоянии перманентного информационного перегрева, и такой театр становится своего рода принудительной остановкой. В этом есть глубокий смысл — спектакли обретают медитативное качество, позволяя зрителю перезагрузиться.

Сегодня в театре часто используют и мультимедийные технологии, и даже искусственный интеллект. А что все-таки должно быть неизменным, чтобы театр оставался театром? Как вы думаете, лет через 50 не сотрутся ли грани между всеми видами современного искусства?

Грани между разными видами театра точно стираются. Мы видим, что театр кукол проникает в драму, современная хореография становится частью классических спектаклей, а эстетика мюзикла сказывается на опере. Сегодня от актера ждут универсальности. Что касается слияния с другими видами искусства, мне кажется, этого не произойдет. Сущность театра, его ядро — в антропоморфности. Это искусство, рожденное человеком и говорящее о человеке. Оно остается самым человекоцентричным. Именно в этом есть его главная сила. Душа театра — это не текст и не декорации, а живой, неповторимый контакт. Она рождается в тот момент, когда вы видите, как артист на наших глазах рвет жилы, страдает, проживает свою роль и его воля пульсирует в пространстве зала. Это не исчезнет, и, вероятно, именно за этим уникальным переживанием зритель продолжает приходить в театр.

Зумеры имеют привычку смотреть в телефоны во время спектакля, а представители старшего поколения любят снимать действие и часто не способны выключать звук гаджета. Существует ли рецепт воспитания новой культуры поведения в театре, которая была бы органична и для цифрового поколения, и для зрителей со стажем?

Это не великая проблема. Многие артисты находят игровой способ включить эту помеху в действие, и такая импровизация лишь усиливает накал спектакля. Когда человек включает мобильный телефон во время действия, это часто бывает проблемой спектакля. Значит, он не обеспечивает достаточной эмоциональной плотности, и зритель рефлекторно ищет другой источник стимулов. Яркий, захватывающий спектакль становится единственной реальностью, заставляя забыть о телефоне. Я каждый день хожу в театр и не могу сказать, что мобильные часто мешают. Администраторы довольно успешно борются с ними, используя фонариками с красными лучами. 

Как вы считаете, есть ли у театра просветительская функция? 

Разумеется. Главное — сохранить иерархию: во главе угла должно оставаться искусство, способное творить прекрасное, иную реальность. И тогда просвещение становится не назиданием, а естественным и желанным следствием.