Онфим

Если ребенок мог крепко держать палку, его привлекали к работе: он убирал дом, чистил конюшни, а если не везло, делал и то и другое. Браки заключались с малых лет. Отчасти поэтому в начале XX века ученые предположили, что средневековое детство, скорее всего, было несчастным, молниеносным и не обладало для родителей той ценностью, какой обладает любое детство сейчас. Впрочем, именно это представление о нежном возрасте серьезно изменили археологические находки из Великого Новгорода. Особое место среди них занимают грамоты и рисунки мальчика Онфима. 

Жил мальчик в XIII веке. Он рос в зажиточной части Новгорода, где селились бояре, — сего­дня такой район мы назвали бы элитным. Годам к шести Онфим сделал ряд заметок на бересте — верхнем слое березовой коры. Эти заметки и есть «грамоты». Почти на всех мальчик постигает мир: выводит буквы, составляет первые, совсем еще робкие предложения. Иногда забывает про азбуку и сочиняет. Рисунки Онфима незаурядны. Сего­дня их детально исследуют историки и лингвисты. Благодаря найденным грамотам мы вольны предположить, что ребенок в Средневековье мало чем отличался по нраву от ребенка нынешнего — тоже мечтал, воображал себя героем и боялся ночных кошмаров.

Археологи нашли 12 таких грамот. Если бы они бережно хранились где-нибудь на видном месте, то, скорее всего, уже давно бы унеслись рекой времен. Набеги и войны — дело в то время будничное. Но, кажется, грамоты потеряли или выбросили. Кто знает? Вдруг родители Онфима однажды затеяли генеральную уборку, собрали весь сыновний скарб и решили избавиться от него, приняв за мусор? Из-за такой оплошности грамоты Онфима нашлись в одном слое земли и раскрыли много интересного о детстве в далеком Средневековье.

Грамота 199. Учеба и звери

Эта грамота выписана на дне берестяного туеса — небольшого короба из березовой коры, в котором могли хранить зерна и прочее съестное. Вероятно, конкретно этот пришел в негодность, однако выбрасывать его не стали, а использовали для письма.

Мальчик пробует себя в слове — подобные упражнения часто осваивают на уроках сегодняшние дошколята, однако в средневековой Руси изучать грамоту было на порядок сложнее. Прежде чем взяться за бересту, дети учились писать на церах — небольших дощечках, залитых воском. Церами пользовались из соображений практичности: упражняться на воске значительно проще — он, в отличие от бересты, не столь твердый. На обратной стороне цер часто вырезали азбуку, и ребенок мог подглядеть, как пишется та или иная буква, — нечто вроде таблицы умножения на обороте наших школьных тетрадей. 

Как и другие жители Новгорода, писал Онфим специальными стержнями, «стилосами», заостренными на одном конце для письма и сплющенными на другом для исправления ошибок — так, проведя сплющенным кончиком по восковой поверхности, можно было легко стереть начертанное.

Легко ли давалось мальчику письмо? Стилос, как и шариковую ручку, было удобно держать тремя пальцами. На бересту приходилось надавливать, отчего слова и рисунки не писались, а процарапывались. Была и другая сложность: в древнерусском письме не существовало пробелов и точек — появляются они, и то постепенно, лишь в XIV–XV веках. Нельзя исключать, что грамотеи тех лет произносили все, что писали, вслух — так было легче ставить паузы между словами. Актуальные попытки работы с берестой доказывают: свое имя Онфим мог процарапать секунд за пять.

Находили ученые и другие ученические грамоты, в меньшем, правда, количестве. По ним видно, что состав грамотного населения в католической Европе и православном Новгороде заметно разнился. На западе от Руси письму обучались по обыкновению дети из привилегированных сословий, а вот новгородские артефакты рассказывают о случаях куда более разнообразных: грамотой у нас зачастую владели не только боярские дети, но и, скажем, потомки крестьян и ремесленников.

В своей грамоте Онфим кланяется некоему Даниилу (в современной транскрипции: «Поклон от Онфима к Даниле»). Такова распространенная форма обращения, дружеское приветствие. Подобные надписи утверждали в начале письма, непосредственно перед их отправкой — чтобы адресат мог понять, от кого пришла весточка. Иногда делали проще, без церемониальных виват, как, например, гласит другое обращение: «От Семена к Марфе». Должно быть, мальчик встречал обращения с поклоном на чужих грамотах и решил их повторить.

Неподалеку Онфим изобразил животное с копытцами, острыми ушами и длинным языком. Так писали «лютого зверя» — одного из геральдических символов Новгорода. Вполне допускаем, что мальчик наблюдал его на городских печатях и решил передать стилосом. Только вот рисунок, понятное дело, вышел простой, почти схема. Копыта развернуты в обратную к движению сторону. Чудище обло, озорно, стозевно и явно растерянно. Близко к рисунку слова: «Я зверь». Выходит, что последний не только значится на бересте, но и владеет человеческой речью, прямо как антропоморфные существа прямиком из комиксов и видеоигр.

Знания о животном мире в Средние века были во многом ритуальными, магическими. Простые люди почитали медведя, волка, кабана, лису, утку — все эти божьи твари водились в новгородских землях. На камнях, обнаруженных поблизости, значатся, однако, звери, чуждые местной фауне. Кое-где вырезаны фигуры моржей — тех, скорее всего, запомнили торговцы и воины, осваивавшие северные территории, дошедшие до Белого моря, а потом вернувшиеся домой. Были и мифические — на тот момент — создания. Как иначе объяснить явление загадочного крокодила? Так в летописи звали безымянное чудо-юдо, что якобы плавало в реке Волхов.

Грамота 200. Враги и обиды

Онфим нарисовал всадника — тот пронзает копьем противника, брошенного под копыта вражеского коня. Композиция напоминает историю о святом Георгии Победоносце. Сюжет известный, распространенный в иконографии еще с IX–X веков, и мальчик наверняка видел иконы с великомучеником в церкви. И все же на место змея почему-то утвердил человека — вероятно, ровесника-неприятеля, выместив таким образом на него обиду. А себя передал в благородном портрете воина, что естественно для ребенка, не обделенного талантом и воображением, — уж кто-кто, а средневековый пацан явно мечтал о великих свершениях и ратных подвигах. На другом рисунке баталия: скачут всадники, летят стрелы, а поверженные злопыхатели дышат на ладан. Сцены мучительных сражений на рисунках Онфима весьма часты, что, опять же, объясняется временем и местом. 

В отличие от остальных частей Руси Новгород не был завоеван монголами, хотя и платил им дань. Здесь много и тяжело воевали. Одно перечисление местных событий XIII века выйдет кроваво-красным, в духе фильмов Дарио Ардженто: Ледовое побоище и Раковорская битва, междоусобицы, столкновения с Ливонским орденом и шведами. Раскапывая городские усадьбы, мы регулярно обнаруживаем артефакты воинской культуры: снаряжение всадников, их коней, оружие и латы. В этом году, к примеру, нашли пластинчатый доспех, наконечники стрел, копье и шпору.

Быть воином в Новгороде означало достаток, славу и народную любовь. Хранители меча были настоящими звездами, их ценили и обносили сказаниями. Жители Новгорода верили в своих бравых соплеменников — вполне обоснованно — как в заступников. Воинская служба не могла не привлекать мальчика Онфима. Около 70 % найденных археологами игрушек тех лет представляют собой мечи, преимущественно деревянные. Есть маленькие, игровые, а есть полноразмерные копии настоящего оружия — на них ребята могли обучаться искусству войны.

Грамота 203. Страх и молитва

Мы видим человечка с поднятыми руками, а перед ним — всадника на коне. От всадника расходятся волны — то ли пламенных волос, то ли самого пламени, то ли тайной мощи. Над рисунком процарапано: «Господи, помози рабу своему Онфиму». Это, конечно, одна из православных молитв. Дети XIII века знали их с раннего возраста — ежедневно слышали дома и в храме. Онфим переносит на бересту себя любимого: читает молитву перед неназванной жуткой сущностью. Предположим, что по жанру это ужастик или близкий ему ночной кошмар. Заметим, что мальчик не сторонится тьмы, а идет навстречу ужасу. При встрече с ним просит помощи у Всевышнего. Сюжет завершенный, цельный: Онфим перечеркивает демона, подразумевая тем самым, что одолел его силой веры.  

Откуда мальчик мог почерпнуть канву своего мини- хоррора? В рамках воспитания — сурового, нордического, без каких-либо забав — детям толковали сказки, небылицы и другие сермяжные выдумки. Чудовища неминуемо скулили рядом, ведь иначе донести ребенку нравоучение или житейскую мудрость было довольно непросто. Вот и приходилось вразумлять: через самые примитивные, окраинные ужасы.

Грамота 206. Вера и время

На этой грамоте мы видим человечков с разным количеством пальцев на руках (те, впрочем, больше напоминают грабли, но что поделать, авторские изыски). Мальчик умел писать, однако счетом еще не владел. Сегодня это кажется странным, и все же в XIII веке подобный образовательный рассинхрон был абсолютно привычен. Арабские и римские цифры во времена Онфима не использовались. Числа обозначались буквами древнерусской азбуки. Вот и получается, что перед искусством считать ребенку необходимо былоосвоить чтение.

Выше человечков-грабелек — длинная надпись. Усилиями лингвистов мы знаем, что это начало тропаря шестого часа: «Иже в шестый час…» Мальчик определенно знал его содержание, поскольку вместо конвенциональных учебников — тех еще попросту не было — в Средние века обучались по книгам богослужебным: Псалтыри, допустим, или Часослову. Примечательно, что Онфим выписал начало тропаря, но продолжение его забыл или поленился развить.

В XIII веке дети резво, с младых ногтей, во­влекались в духовную жизнь. Умеешь ходить? Прекрасно! Значит, посещаешь вместе с семьей церковные службы. В то время они шли значительно дольше, чем сегодня. Некоторым, разумеется, было тоскливо сносить духовный пост — что мы знаем по многочисленным граффити на стенах новгородских храмов. Их оставляли скучающие прихожане во время служб. Зеваки стенографировали — буквально — тот факт, что устали стоять. Чертили зверей и птиц. Рисовали кресты.

На этой же грамоте Онфим пробует записать туманную дату. О ней среди ученых по-прежнему ведутся споры, поскольку мальчик — то ли в силу обстоятельств, то ли в угоду замыслу — вывел лишь одну цифру. И хотя мы не знаем точно, какой именно год хотел указать ребенок, отметим, что в Новгороде XIII века время понимали на особый лад — летоисчисление велось не от «нашей эры», а «от сотворения мира». Причем новгородцы (не обязательно счастливые) вряд ли считали-замечали часы — при раскопках мы их не отыскали.

Кто-то скажет: все оттого, что культуры не было, сплошной мрак и холод. Но по матери­алам раскопок складывается картина иного толка: детство в Средневековье было довольно насыщенным. В Великом Новгороде обнаружено немало домашних аксессуаров для мальчиков и девочек. Уже тогда декоративно-прикладное искусство было развито, и развито заметно. 

О чем нам это говорит? Всего лишь о том, что любая жизнь прошлого достойна изучения — ни о каких черных монахах и вопящих страдальцах говорить не приходится, если мы не видим полной картины. В Средневековье тоже имелось место для веселья, души, богатства и умилений. Темноту былых времен любят приукрашивать, ставить на цыпочки, однако, разглядывая грамоты и рисунки мальчика Онфима, хочется сказать нечто обратное: и света была тьма, и даже тогда Бука нет-нет да навещал тихо дремлющих крестьянских ребят.

Подготовил Алексей Синяков