Долго и счастливо

Наш мир — институт брака, планировка городов, карьерные треки, пенсионная система — спроектирован из расчета средней продолжительности жизни 75–80 лет. Что произойдет, когда эта отсечка серьезно сдвинется вправо? Ведь радикальное продление жизни — это не только медицинский и научный триумф, но и потенциальная социальная катастрофа для мира, построенного на смене поколений. Вместе с госкорпорацией «Росатом» мы сделали большой спецпроект на сайте snob.ru — поговорили с профильными экспертами и попытались ответить на вопрос, как изменится мир, если у нас получится. Журнальный текст — попытка взглянуть на эти беседы с высоты птичьего полета и понять, как перестроятся медицина, городская среда, экономика, финансы и карьера, если горизонт планирования человека увеличится вдвое. Да, вдвое, как бы футуристично это ни звучало.

В 1962 году американский ученый Роберт Эттингер написал книгу под названием «Перспективы бессмертия» (The Prospect of Immortality). В ней утверждалось: если людям надоело рождаться, чтобы рано или поздно умирать, то этот алгоритм можно обойти стороной. Как? Всё просто: тебя замораживают с призрачной надеждой, что лет через 100–200 наука сможет разморозить обратно. Технология, называемая «крионикой», до сих пор относится к ряду спорных, но реализуется во многих странах.

Разморозить пока никого не удалось.

Пример Эттингера маргинален, но показателен. Во второй половине XX века запрос на долголетие стал очевидным. Впервые доказательная медицина ощутила заветную возможность: претворить фантазии о долгой счастливой жизни в привычную, будничную реальность.

Где-нибудь в Средневековье или Новом времени почтенным возрастом считали 40 добротно прожитых лет. Отдельные старики — Микеланджело Буонарроти, допустим, или Афанасий Кирхер — были скорее исключением из трагического правила. Теперь же мир изменился: есть отдельные нации долгожителей (швейцарцы, японцы, корейцы), есть целые факторы, влияющие на то, как и почему мы способны добиться впечатляющих показателей здоровья. Некоторые болезни остались в прошлом, к ним подобрали «отмычку».

Но сам факт реально долгой жизни — в два раза дольше привычной — остается для всех нас, включая японцев, все еще мечтой.

Поймать в зародыше

Мы не ошибемся, если сделаем предположение, что радикальное продление жизни будет связано с каким-то прорывом в медицине. Ни чудо-диеты, ни культ здорового образа жизни, ни всеобщее экономическое благоденствие эту проблему не решат. Старение — процесс, который происходит на клеточном уровне, а значит, решение проблемы лежит в области прямого манипулирования биологическими механизмами: редактировании генома, управлении клеточным циклом, технологиях восстановления молекулярных повреждений.

Прорыв в заветное всеобщее долгожительство начнется с превентивных мер. Болезни станут предугадывать и побеждать на том этапе, когда они еще не успевают навредить человеку. В этой логике работает ядерная медицина — ее методы позволяют визуализировать функциональные нарушения в клетках с помощью безопасных радиоактивных меток. Она дает возможность обнаружить патологию на этапе «зарождения» и воздействовать на нее с предельной точностью.

Это критически важно при лечении, например, онкологии. «Опухолевые клетки, как правило, отличаются измененным обменом веществ, — объясняет Андрей Мищенко, главный врач Института ядерной медицины АО “Медицина”. — Они иначе потребляют глюкозу и другие соединения. Радиофармпрепараты позволяют эту активность “подсветить” — мы видим не просто сам орган, а то, как он работает и где именно происходит патологический процесс. Это принципиально важно как для диагностики, так и для контроля эффективности лечения».

«Если мы обнаружили патологический процесс на ранней стадии, мы берем ту же “транспортную” молекулу, но меняем метку на более мощный радионуклид, — продолжает Андрей Мищенко. — Его излучение точечно разрушит больные клетки, не задевая здоровые. Таким образом, болезнь будет уничтожена в самом зародыше».

Этот метод называется «тераностика» и, по словам Мищенко, является одной из самых перспективных медицинских технологий в мире. «Буквально пару лет назад настоящим клиническим прорывом стала технология лечения рака предстательной железы препаратами на основе лютеция и актиния на стадии метастазов, когда опухоль выработала устойчивость ко всем имеющимся противоопухолевым средствам».

Близкие задачи сегодня решает биомедицина. Профессор, директор Центра био- и медицинских технологий Сколтеха Глеб Сухоруков занимается разработкой многофункциональных систем доставки лекарств. Сегодня мы лечим инфекции антибиотиками, и те пока еще справляются с задачей, хотя слишком частое и не всегда оправданное применение таких препаратов уже дает последствия: бактерии постепенно вырабатывают к ним устойчивость. Проблема, впрочем, шире: антибиотики воздействуют на весь организм, а не только на очаг инфекции. Поэтому будущее медицины все чаще связывают с препаратами, которые действуют точечно, на уровне клеток. «Человек, как мы знаем, состоит из примерно 15–20 трлн клеток, а площадь, скажем, России — 17 трлн кв. м, и нас нисколько не удивляет, что каждый из этих метров может быть задокументирован в картах. Однажды так же будет с человеческим организмом, — уверен Глеб Сухоруков, — любые болезни начинаются на клеточном уровне, и если мы сможем “ловить” их еще тогда, это позволит самые разные заболевания лечить на очень ранних стадиях».

Финансовое цунами

Мы привыкли мерить жизнь большими циклами: четверть века — на учебу, 40 лет — на карьеру и остаток — на заслуженный отдых. А теперь представим, что «заслуженный отдых» растягивается на 80 лет... Революция долголетия, при всей ее внешней привлекательности, — это «финансовое цунами». Наши сегодняшние представления о пенсионных фондах, ипотеках и понятии «карьера» станут анахронизмами. Что придет им на смену?

Финансист Евгения Тюрикова предлагает целую панораму изменений: «Если мы сдвигаем смерть человека с условной границы 80 лет еще на 60, то у государства в пенсионном фонде должно быть в два-три раза больше собственного капитала, чем есть сейчас. Откуда государство его возьмет? Будет вытаскивать из населения, повышать налоги. Так или иначе эту дырку надо будет чем-то закрывать. Очевидно, сильно вырастут налоги на наследство, чтобы тоже изымать какую-то часть денег. Вообще всё, что касается перетока капитала, будет интересно государству». Будут кардинально пере­осмыслены вопросы планирования — ведь, считает Тюрикова, «изменится подход к потреблению: путешествия, отдых, недвижимость, лечение — это всё не когда-то потом, а сейчас, пока есть возможность. Иначе ничего не останется».

Впрочем, далеко не все так мрачно и антиутопично. Тюрикова считает, что, несмотря на экономические вызовы, «семья станет еще более сплоченной. Пока все же есть это разделение: дети отдельно, внуки отдельно, каждый занимается сам собой. Возможно, состоятельным семьям придется принимать внутренние конституции, чтобы удерживать капитал от давления налоговой службы. Скажем, если передаешь что-то следующему поколению и это непременно должно остаться внутри семьи, “семейная конституция” срабатывает как более развитый институт брачных контрактов. Для того чтобы все пришлые жены-мужья не позабирали определенные куски собственности».

Деньги в мире долгожителей будут не только залогом комфорта и благополучия, но и фактором маневра, непрерывной онтологической борьбы. Рано или поздно нам захочется поменять род деятельности, выучиться новому, уйти от наскучившей привычки. Долголетие как структурный элемент будущего позволит нам реализовывать свой потенциал ощутимо больше и ощутимо сложнее. По мнению Евгении Тюриковой, «мир меняется, меняются технологии, профессии, увлечения, партнеры. Пока получаешь одно образование и пробуешь применить новые знания, возможно, запускаешь бизнес, вокруг происходит что-то еще. Ты можешь захотеть сделать другую карьеру. Входить в какую-то сферу на 30 лет? Ну ок, но даже этот период закончится, и нужно будет заниматься чем-то еще. Если бы я знала, что впереди не 50 лет, а 120, то сразу закладывала бы эти поворотные точки».

Жизнь в большом городе

Что еще претерпит серьезные изменения в связи с долголетием, так это логика городского пространства. Ретрофутуристические открытки рисуют нам беспилотные капсулы, подвижные небоскребы, воздушные трассы и стеклянные кубиклы. Летающие машины — затея, без шуток, интригующая, но, кажется, куда важнее человеку завтрашнего дня удобство будничного передвижения.

Урбанист Аркадий Гершман уверен, что сами по себе города никуда не денутся — не сольются в суперагломерацию и не расползутся частными домами по лесам и полям. Куда заметнее будут социальные перемены внутри мегаполисов: «Уже сегодня во многих городах мира жилищный кризис, поэтому существует большой политический запрос на изменения в этой сфере. В том числе обсуждается предложение о том, чтобы выводить квартиры из рыночных отношений. То есть сделать жилье базовым правом, как это было в СССР. Возможно, что такую практику действительно начнут внедрять».

Средняя продолжительность жизни влияет на очертания городского быта — Гершман утверждает, что именно фактор доступной среды позволяет пожилым людям сохранять самостоятельность. Но чем сильнее город ориентирован на пожилых, тем удобнее он для всех без исключения: «Вы наверняка видели, что если рядом находятся лестница и какой-то более или менее нормальный пандус, то даже молодые и здоровые, скорее всего, пойдут по пандусу, потому что это препятствие, которое легче преодолевается».

Востребованность старости — еще один не самый очевидный приоритет будущего. Когда в 1960-е Энди Уорхол красился в седину, он не просто заявлял эксцентричный жест гения: человек буквально растаптывал, нивелировал главный страх американского среднего класса: продлить молодость, объездить земной шар, заполучить хорошую работу и хорошую недвижимость — и всё это желательно до наступления первых залысин. А к чему оно, когда возраст не страшен?

По мнению Гершмана, сделать старость востребованной можно разными способами. Но один из наиболее действенных — «это вариант, популярный в Германии и Японии, когда после ухода на пенсию люди продолжают участвовать в меро­приятиях своей компании через волонтерские и активистские сообщества или самостоятельно что-то организовывать. Это помогает и в ситуации кризиса рабочих рук, который тоже идет бок о бок с проблемой стареющего населения».

К проблеме доступности пространства и его гармонической организации прибавляется транспортный вопрос. Константин Трофименко, руководитель Центра исследования транспортных проблем мегаполисов НИУ ВШЭ, считает, что радикальное долголетие не отменит привычных уровней городской мобильности. Люди все равно будут ходить пешком, пользоваться велосипедами, самокатами, ездить в метро, на автобусах и такси. «В том или ином виде существующие ниши городской мобильности сохранятся», — уверяет Трофименко, отмечая при этом, что по мере развития беспилотных технологий личное владение автомобилем будет уходить в прошлое: «Безусловно, свой автомобиль останется как социальная опция, но в целом шеринговая система победит».

Будущее, в котором люди легко преодолевают порог столетия, уже не выглядит фантастическим. Оно медленно, но верно прорастает сквозь привычный нам уклад прямо сейчас. Еще Дарвин предупреждал, что выживает наиболее приспособ­ленный — в мире «второго долголетия» выживет тот, кто умеет планировать на века.

Важно понимать, что радикальное продление жизни — это не подарок, который человечество получит в красивой обертке, а сложнейший управленческий вызов. У нас, скорее всего, не будет времени на подготовку, фундамент нужно закладывать сегодня: от инвестиций в собственное биологическое здоровье до создания семейных трастов и «конституций». Привычная модель «пожил — передал детям наследство — ушел» больше не работает. На смену приходит строительство дома на пять поколений — дома в прямом и переносном смысле, — где каждый должен найти свое место в новой социальной иерархии.

Это будущее не будет ждать, пока мы допишем стратегии. Оно обрушится на нас всей своей массой и не сметет только тех, кто успел выстроить собственную — мафусаилову — систему управления собственной жизнью.

Пора готовиться самим — и воспитывать с этой мыслью потомков. Нас ждут семейные трасты, дома на пять-шесть поколений, передовая медицина, да и просто новая картина мира. Но только из наших осознанных решений — и нашей готовности к вероятному будущему — завтрашний день во многом окажется таким, каким мы хотим его видеть. 

Чтобы в один прекрасный день не просто доехать на шеринговом самокате до праздничного стола, за которым ваш внук отмечает свой столетний юбилей, но и найти деньги на хороший подарок.

Пенсий, напомним, не будет. А внуков, правнуков и прапрапра­внуков будет в избытке.