Художник Филипп Крикунов: «Вместе с ценностью изучения исчезла и романтика великих открытий»
История стеллеровой коровы — это один из самых трагических и быстрых примеров истребления вида. Филипп, когда ты работал над этим проектом, что для тебя было первичнее — оплакивание исторической утраты или создание метафоры того, что происходит с планетой прямо сейчас?
Первичным для меня было несколько другое. На Камчатке достаточно плохо представлена память о Георге Стеллере — точнее, вообще никак. Это и стало отправной точкой проекта! Потому что, когда я ознакомился с историей Великой Северной экспедиции, я подумал: «Так, стоп. А почему нигде нет памятника Стеллеру? Хотя бы бюста или таблички?» В 2021 году на северо-западном лежбище морских млекопитающих на острове Беринга открыли памятник, но пока до него доберёшься... Позже я специально отправился в немецкий Халле, чтобы познакомиться с международным сообществом Стеллера и посмотреть, как сохраняется память о нём там, где он когда-то учился и преподавал. Мне казалось, что здесь его фигура будет гораздо заметнее представлена в городе. Но оказалось, что всё ограничивается небольшой мемориальной табличкой на доме, где он жил, и экспозицией сибирских растений, описанных Стеллером в университетском ботаническом саду.
История жизни Стеллера «заманила» меня — впоследствии это стало проектом «Воскрешение». А дальше я углубился в изучение истребления стеллеровой морской коровы. Уже на этом этапе, получается, я столкнулся с новой формой исторической утраты — а именно, тем, насколько мало эта история представлена в общественной памяти. Меня впечатлила мысль о том, что путь от обнаружения до истребления настолько короток. В экспозиции Камчатского краевого музея в Петропавловске-Камчатском есть череп стеллеровой коровы без нижней челюсти. Но сам по себе он почти не даёт представления ни о размерах животного, ни о том, как оно выглядело — смотришь и даже не понимаешь поначалу, чей он. И это довольно большая научная проблема. Я читал: в одном исследовании музейных коллекций было описано 27 скелетов морской коровы, причём лишь 2–4 из них предположительно были собраны из костей одной особи. Остальные же — из костей разных животных.
И мне захотелось собрать цифровую коллекцию костей стеллеровой коровы, чтобы каждый музей, у которого есть недостающие части морской коровы, мог использовать цифровые модели недостающих фрагментов, воспроизводить их с помощью 3D-печати и дополнять собственные экспозиции. По сути, создавать своеобразный конструктор, который позволил бы собирать скелеты из сохранившихся и воспроизведённых элементов. Такое «стеллерово LEGO» (смеётся). Параллельно с этим возникла и художественная составляющая проекта. Мне стало интересно, что произойдёт, если отказаться от попытки восстановить анатомически правильный скелет и использовать цифровые копии для создания совершенно другой формы. Так появилась «Композиция №2» — пересборка исчезнувшего животного, в которой я обращаюсь к пластическому языку русского авангарда.
Я вижу в этой истории слепую колониальную логику покорения природы. Как думаешь, современное общество потребления унаследовало её? И может ли искусство как-то помочь «деколонизировать» то, что подвергается захвату?
Да, в каком-то смысле так и есть. Мы по-прежнему склонны воспринимать природу прежде всего как источник ресурсов, а последствия их эксплуатации обнаруживаем слишком поздно. История стеллеровой коровы наглядно показывает последствия внутренней колонизации и освоения Северной Пацифики — это её географический финал. Они ведь шли дальше и дальше в Сибирь ради добычи пушнины. В конце Великой Северной экспедиции Беринга началось промысловое освоение Командорских и Алеутских островов. И все узнали, что здесь водятся каланы — морские бобры. Их мех высоко ценился, так как он очень тёплый. Калан живёт в ледяной воде Тихого океана, но у него почти нет жира: мех настолько плотный, что запасы на бочках ему не требуются. Тогда началась настоящая «золотая лихорадка», которая привлекала на острова всё новых промышленников. А больше там никто из животных особо не живёт. Там нет деревьев, и песец — самое крупное сухопутное животное острова.
Параллельно Стеллер впервые описал морскую корову. Эти огромные, медлительные животные обитали на мелководье у берегов острова — и их было довольно легко добыть. Для промысловиков, отправлявшихся в длительные экспедиции за пушниной, морская корова стала источником продовольствия. Так что… их просто съели. С момента обнаружения до истребления прошло всего 27 лет. Не думаю, что искусство может само по себе изменить экономические и колониальные механизмы, которые приводят к подобным действиям. Но верю, что искусство может предложить нам по-другому взглянуть на исторические события и увидеть связи между ними и нашим сегодняшним отношением к природе.
Об этом нужно говорить. А насколько это изменит человека… Что ж, надеюсь, что изменит. Сейчас «Композиция №2» экспонируется в КамГУ им. Беринга, и для меня важно, что она стала частью образовательного пространства. Мне хотелось бы, чтобы студенты и преподаватели не просто обращали на неё внимание, но и задавались вопросами об истории исчезнувшего животного, о научном наследии Стеллера и нашем сегодняшнем отношении к природе. Светлые умы, за которыми — наше будущее (смеётся). В отличие от музея или галереи, здесь встреча с искусством происходит в повседневной жизни. Работа становится частью привычного пространства, и мне интересно, какие размышления она может вызвать. Мне нравится, что она расположена не в столовой, где ты обедаешь и отдыхаешь, так что сценарий времяпрепровождения возле объекта уже другой. Более располагающий к погружению в науку и мысли.
Если бы она висела в столовой, это было бы иронично.
Ну да. В принципе, я бы и в столовой её повесил. Почему бы и нет. Мне вообще интересно, как контекст меняет восприятие произведения. Так или иначе, одной из первоначальных задач проекта была реактуализация памяти о Стеллере, а в широком смысле — разговор об отношении человека к окружающей среде и природе Камчатки, в частности. История морской коровы показывает, как легко разрушить то, что там осталось сейчас, особенно учитывая сложившиеся экономические условия последних лет. Уязвимой может оказаться природа перед экономическими интересами. И мне важно, чтобы моя работа становилась поводом для дискуссий не только о прошлом, но и о Камчатке сегодня.
В экоактивизме есть такое понятие, как «экологическая скорбь». Можно ли сказать, что твоя работа стала способом пережить этот опыт? Или её цель, скорее, вызвать у зрителя шок/озарение?
Хм, для меня исчезновение морской коровы — это, скорее, исторический факт, который нужно принять, а не личная трагедия, которую я пытаюсь пережить через искусство. Скажем, в Зоологическом музее Санкт-Петербурга смотришь на скелеты вымерших животных — и возникает ощущение, что их история завершена и окончательно помещена в архив.
Когда я отправился в первую экспедицию на остров Беринга, я ехал с мечтой и мыслью, что где-то стеллерова корова ещё жива. Остров большой, примерно 90 км в длину, и никто особо не вкладывается в глубокое изучение региона. Но за последние 50 лет периодически всплывали рассказы о предполагаемых встречах с морской коровой — якобы её очертания. Научных подтверждений у них нет, однако сама возможность того, что животное могло где-то сохраниться, меня завораживала. И я немного верил в это, когда ехал туда. Мне нравилась идея того, что она где-то спряталась.
Поэтому нет, я не переживал экологическую скорбь, работая над проектом. Я понимаю, о чём ты говоришь, но я вырос в семье экологов, и вопросы сохранения окружающей среды присутствовали в моей жизни с детства. Возможно, поэтому я не шокируюсь такими вещами, и исчезновение морской коровы не стало для меня отдельным эмоциональным потрясением. Скорее, эта история оказалась частью более широкого понимания того, как человек влияет на окружающий мир, порой необратимо.
Ага, а мы, как диванные экологи, сидим с тобой тут с кофе в одноразовых стаканах и рассуждаем о проблематике.
Да (смеётся). Но это очень сложный процесс — перестроить абсолютно всё, чтобы это работало устойчиво, поэтому хорошо начинать с малого. Сортировать вторсырьё и повнимательнее за собой следить. В конце концов, и я, и ты покупаем не 10 стаканов в день, а всего один.
Ещё об экологической утрате — я испытываю её, когда думаю о масштабах добычи лосося и красной икры на Камчатке. Мы делали проект по теме в посёлке Паратунка. Там есть небольшой музей, прямо в здании местной почты, и я думаю, что это место нужно сохранить, возродить и дальше развивать. Так что часть фасада мы вручную отреставрировали красной икрой, используя древнюю камчатскую традицию.
В смысле — икрой?
Просто берёшь красную игру и замазываешь ей щели, как шпатлёвкой. Потом она высыхает и становится похожа на нечто между герметиком и пластилином. Икра — это же жир, белок и вода. Если оставить банку открытой, то икра начнёт высыхать, вода испарится. Раньше, когда такого спроса и безумия по поводу икры ещё не было, а рыбы было вдоволь, ей на Камчатке заделывали щели между брёвнами, чтобы дом сохранял тепло. Тогда отношение к ней было совсем другое, она не была настолько ценна, чтобы её закатывать, солить, продавать втридорога, и могла быть обычным хозяйственным материалом.
Сейчас, конечно, икра кажется нам роскошью, которая может стоить по 16–18 тысяч рублей за килограмм, потому что, например, год был плохой и рыбы пришло мало. В общем, мы отреставрировали часть фасада этой протухшей икрой не только в качестве отсылки к старым практикам. Дело в том, что сейчас контроль за красной икрой на полуострове ужесточен. По-хорошему и по закону, если у браконьера изъяли пару тонн икры, она подлежит уничтожению.
