«Мне важно было поговорить о любви»: художница Лана Морозова и кураторы — о выставке

Расскажите, как родилось название «Неспетые песни для возлюбленных» — это конкретная фраза или образ, который пришёл к вам, или скорее настроение, которое потом нашло слова? 

Лана Морозова: Я люблю петь дурацкие и не очень песни, особенно когда нахожусь во влюблённом состоянии и адресую их конкретному человеку. Сработало магическое мышление и мне показалось, что первая спетая человеку песня предскажет итог отношений. Например, я пела песню «Прощай» Лещенко и романс «А напоследок я скажу» — в итоге всё так и случилось. Теперь внутри меня собрался уже плейлист неспетых песен для возлюбленных. 

Можете вспомнить конкретный мем, фото, игрушку, которые превратились в работу?

В работе «Нау ай ванна би ер дог» использована фотография старенького плюшевого щенка с барахолки, а большинство цианотипий — из моего фотоархива. Фразы «Я и кто» или «Иногда случается» знакомы многим мемологам. Если говорить вне пространства выставки, одна из моих до сих пор любимых работ — «Котёночек проснулся», отсылающая к одноимённому мему про котенка, где полная фраза звучит так: «Жесть, котёночек проснулся потный, голодный и злой». В моём случае это автопортрет в виде котёнка с большими слезами.

Любовное чувство в ваших работах описывается как что-то почти неуловимое — то, что трудно поймать даже самому человеку, который его испытывает. Было ли в процессе создания этих объектов ощущение, что вы сами для себя что-то проясняете?

Каждая работа — это терапия. Не знаю, как у других художников, но для меня процесс создания чего-либо — действительно способ справляться с волной чувств. Мне хотелось закрыть для себя вопрос неслучившейся любви или любви, закончившейся расставанием, или предчувствуемой любви через создание выставки. В процессе работы меня потрясло, покорёжило, местами что-то прояснило, а потом отлегло. Надолго ли?

Почему важно показывать именно предчувствие любви, а не саму любовь? Что в этом «ещё не» для вас самое ценное?

Наверно, потому что я работаю из своего опыта, а опыт последних лет для меня как раз такой. Предчувствование чего-то большего, которое не складывается в реальное.

В описании вашей художественной практики есть фраза «тёмный мир фантазий между детством и ощущением конца света». Страшно или уютно находиться в этом пространстве?

Мне кажется, пространство «между детством и концом света» — это про каждодневную жизнь, бесконечное взросление — в основном это весело и страшно, местами больно, местами приятно. Каждый через это проходит.

Какое место в вашей художественной карьере занимает эта выставка? Чем она важна для вас? Получился ли проект таким, как вы его задумывали?

Сложно говорить про карьеру, наверное, я пока не размышляю такими категориями. Пока важнее и интереснее решать какие-то технологические задачи: как соединить один материал с другим, как поведёт себя стекло в печи, удержит ли латунь его вес, сработают ли рядом керамика и дерево. Хотелось бы познакомиться с художником, у которого хотя бы раз получилось так, как он изначально это задумывал. К сожалению — или к счастью — это не я. Мне важно было поговорить о любви — кажется, сейчас в мире нехватка этого чувства. Любовь — про созидание, даже когда вокруг всё рушится.

В своих работах вы затрагиваете очень тонкие, трепетные чувства, но при этом добавляете в них элемент иронии — почему для вас это важно?

Возможно, мой юмор — это что-то нервное. Психологи и люди с терапевтическим опытом точно поймут. Шутки и смех — одна из форм проживания болезненных, страшных или травмирующих моментов, способ снять напряжение, прожить момент. А ещё мне всегда хочется немного сбить патетическую ноту, добавить игривости во что-то возвышенное, немного изъяна во что-то прекрасное или ужасное.

Какая песня могла бы стать саундтреком к этой выставке?

«I Am a Victim of This Song» Pipilotti Rist, Anders Guggisberg — в ней есть всё: прекрасное и раздирающее чувство, и любовь, и разбитое сердце, и ирония.

Как вы открыли для себя творчество Ланы Морозовой и в какой момент поняли, что хотите делать с ней персональный проект?

Юлия Анненкова: Наша галерея ежегодно сотрудничает с образовательными институциями и независимыми художественными инициативами. В 2023 году у нас проходила выставка студентов Школы Родченко, где мы впервые увидели работы Ланы Морозовой.

Работы Ланы обладают редким магнетизмом предельной искренности и трогательности. При этом они никогда не сводятся к прямому высказыванию или иллюстрации чувства — в них всегда остаётся пространство для личного переживания и интерпретации зрителя.

Позже мы пригласили Лану к участию в групповой выставке, а затем представили её керамическую серию на ярмарке современного искусства |catalog|. Наблюдая за развитием её практики на протяжении нескольких лет, мы всё больше убеждались, что за отдельными работами стоит цельный художественный мир. Поэтому идея персонального проекта возникла вполне естественно: нам хотелось показать не отдельные произведения, а логику и образную систему её искусства целиком.

В тексте к выставке упоминается слово «томление» — оно довольно старомодное и нечасто употребимое. Почему именно оно показалось вам точным для описания искусства Ланы Морозовой?

Ева Вишневская: Томление — это парадоксальное состояние: болезненное, но потенциально ценное. Одновременно высокое: литературное, философское, богоискательское, и тут же — «низкое»: плотское, трепещущее, тянущее, как зубная боль. Это состояние — ключевой мотив эпохи романтизма: это и тоска по недостижимому «голубому цветку» у Новалиса, и музыкальный строй Чайковского, и мытарства Печорина. Именно в этой дуальной плоскости очень хотелось разместить выставку Ланы Морозовой, выстроить в ряд, чтобы зритель почувствовал себя ровно посередине между этим неуловимым bitter и ускользающим sweet.

В тексте к выставке упоминаются сразу несколько культурных параллелей — португальское saudade, немецкое Sehnsucht, альбомы начала XX века, дневники позднесоветских девушек. Как вы пришли к этому диапазону отсылок и почему именно они показались релевантными для разговора о работах Ланы?

Здесь для меня всё выросло из того же томления. Когда я поймала это слово как камертон для всей выставки, оно сразу начало резонировать с очень разными, но равно важными культурными пластами. Saudade и Sehnsucht — это два полюса, два крайних состояния всё того же тянущего чувства; Sehnsucht — почти метафизический зов, устремление души куда-то вовне, за пределы, а Saudade — более земная, смиренная печаль по тому, что не случилось или прошло. В работах Ланы эти два полюса словно замыкаются друг на друге, и оттого в них такое электрическое напряжение.

А альбомы начала века и позднесоветские девичьи дневники — это уже смещение оптики на другую, интимную тональность. То самое пространство девичьей комнаты, где чувство ещё не названо, не реализовано, оно только брезжит, предчувствуется. И в этом предощущении, мне кажется, гораздо больше концентрированной силы, чем в ином совершившимся романе. Мне важно было соединить эту высокую, философскую тоску и очень личную, почти рукодельную материальность, чтобы зритель мог войти в этот диалог и через большую европейскую лирику, и через собственную, возможно, спрятанную где-то девичью тетрадку.

Вы говорите о «короткой дистанции» со зрителем, которую задают работы художницы. Как это повлияло на архитектуру самой выставки — расскажите о том, как вы подошли к выстраиванию экспозиции?

Мы стараемся подходить к экспозиции как к театральной постановке, где есть своя драматургическая дуга. Вот зал предлагаемых обстоятельств, и здесь зритель вступает на почву предчувствия любви, внедряется в самое хрупкое художника — и поэтому здесь есть настоящая, прорывающаяся сквозь страх и стыд поэзия, написанная Ланой на пятиметровом хлопковом «холсте». Это то, что невозможно скрыть, настоящая литания, исповедь, требующая повторений, каждое утро и каждый вечер. «Если я не в ранах твоих, то где я? Если я не в рёбрах твоих, то где я? Если я не в смехе твоём, то где я?» (из манифеста Ланы Морозовой. — Прим. ред.). И зритель идёт дальше, вглубь, пытается отыскать и лирического героя художницы, и себя. А потом — чувства не случилось, песнь не спета, слова не успели стать произнесёнными, и вот уже катарсис — любовь препарируется, разбирается на части, образы возлюбленного дефрагментируются и рассыпаются по стенам. Здесь, как мне кажется, экспозиционно запрятан определённый монтажный рисунок, некий эффект Кулешова. Какой кадр вспыхивает под веками смотрящего, когда взгляд скользит от одной цианотипии к другой, какое воспоминание приходит на ум между застывшим жестом и испещрённым стрелами торсом почти забытого юноши (св. Себастьян не мог тут не появиться!). Вот здесь и происходит диалог со зрителем на короткой дистанции.

Объекты из стекла и латуни в экспозиции выставки «Неспетые песни для возлюбленных» Фото: Наталия Меликова / пресс-служба галереи «Агентство.ArtRu»

Объекты из стекла и латуни в экспозиции выставки «Неспетые песни для возлюбленных» Фото: Наталия Меликова / пресс-служба галереи «Агентство.ArtRu»

Есть ли у вас личный любимый объект на этой выставке — тот, мимо которого вы каждый раз задерживаетесь дольше остальных?

Наверное, это серия объектов из стекла и латуни, которые мы между собой называем «кладики». Особенно работа с маленькой лошадкой и надписью Why not me? Сам вопрос кажется очень простым, почти детским, но за этой простотой скрывается опыт, знакомый практически каждому человеку.

Меня в этой серии трогает сочетание хрупкости и дистанции. Изображение словно существует где-то под слоем времени и памяти: он виден, но уже не до конца доступен. Чем дольше смотришь, тем больше хочется всмотреться, приблизиться, удержать ускользающий образ.

Эти объекты напоминают мне детские «секретики» или клады, которые прятали в земле под стеклом. Что-то сокровенное и важное, сохранённое для себя или для кого-то другого. Со временем такие воспоминания становятся всё более размытыми и труднодоступными, но при этом не исчезают. Мне кажется, в работах Ланы есть именно это ощущение: образ уже почти растворился, но эмоциональная связь с ним остаётся удивительно живой.

Конечно, я чувствую каждый объект Ланы, это действительно для меня цельная, законченная живописная партитура, но если нужно выбрать тот, у которого я могу остановиться чуть дольше, я назову диптих «Без страха», «Без упрёка». Я интерпретирую его для себя своеобразно — через прерафаэлитов. Я вижу много общего по духу, по форме, по чувству между этим диптихом художницы и живописью Данте Габриэля Россетти. Работы Ланы сознательно обезличены, лица на этих автопортретах прикрыты деформированным стеклом, словно оптика взгляда должна быть искажена и изнутри, и снаружи. Но вместе с тем в позах, в деталях и — особенно — в тенях эти образы вполне гармонично накладываются и на малоизвестную акварель Россетти «Ланцелот и Гиневра у могилы Артура», и, безусловно, на его же культовое «Благовещение». И если для Россетти квинтэссенций любви-тоски и главной неспетой песней стала его муза, натурщица и жена Элизабет Сиддал, то, возможно, Лана уже смотрит на подобную ключевую фигуру — через деформированное стекло — в зеркало.

Беседовала Юлия Крюкова