Кто решает, было ли ваше детство счастливым? Катерина Мурашова — о психологических травмах

Я думаю, каждый из нас не раз за свою жизнь слышал подобные утверждения: «Ну что случилось, то уже случилось. И этого, как ни крути, не изменить», «Прошлое не вернёшь, что было, то и было». Если погрубее и посовременнее (с учётом нынешней поп-психологизации общества), то это будет звучать так: «Если у тебя в детстве не было велосипеда, а теперь в гараже три мерседеса, то в детстве у тебя всё равно не было велосипеда». Есть и ещё всякое другое, похожее по смыслу и так или иначе обозначающее отсутствие нашей власти над прошлым. Есть настоящее и, если повезёт, — будущее, над этим и работаем.

Хочу сразу заметить, что я не то чтобы готова тотально со всем этим напрямую спорить. Но тем не менее сегодня мне хочется начать разговор с читателями на эту тему историей из своего буквально первого года в профессии психолога, а в следующий понедельник мы этот разговор закольцуем историей из моей практики совсем недавней (они удивительно, как ключ к замку, подошли друг к другу, и это показалось мне интересным и достойным рассказа и обсуждения). Также я буду рада всем вашим мнениям по этому поводу, уважаемые читатели, каковые я непременно опубликую в нашей рубрике «Люди пишут письма».

Итак, история.

Тогда я только что закончила психологический факультет ЛГУ, начала работать и, разумеется, не упускала возможностей дополнить, расширить и улучшить свои практические навыки, которых у меня было явно недостаточно (ибо обучение моё по программе «второе высшее» было в значительной степени теоретическим).

Возможностей для этого тогда было много, ибо Россия в то время как раз активно открывалась западным направлениям психологии и психотерапии. Приезжали иностранные специалисты, наши активно учились в том числе и за рубежом, и психопросвещение разного рода и качества активно разливалось по нашим относительно девственным просторам (надо понимать, что в СССР даже труды Фрейда прочесть было весьма затруднительно, но при этом у нас существовали свои психологические школы).

Точного названия того тренинга я, разумеется, не помню, но, кажется, это было что-то такое, что стало остромодным лишь некоторое время спустя: «Травмы нашего детства и их проработка» — или что-то похожее. Никаких особых травм я в своём детстве не находила, но сразу решила, что поскольку я работаю в детской поликлинике, то мне это — точно надо.

На тренинг в помещении детского сада собралась типичная ленинградская интеллигенция — тихие, слабо модулированные голоса, литературная речь, неяркие краски, в глаза друг другу почти не смотрят — человек 15—20, в основном, конечно, женщины. Руководитель — по виду точно такая же женщина, как и все остальные, видимо, где-то обучившаяся какой-то очередной методике и теперь несущая её людям.

Мила и Стас. На эту пару я сразу обратила внимание. Она — хрупкая, с решительным лицом и пушистым пучком волос учительницы из кинофильма «Весна на Заречной улицы». Он — симпатичный, улыбчивый, с ярко мужским лицом того типа, который снобы часто называют «простым» (сами они простые!), с сильными, загорелыми руками. Она — явно хочет чего-то конкретного. Он — растерянно озирается и не понимает, куда и зачем его привели.

Тренинг между тем шёл своим чередом. Участники по очереди рассказывали о своих детских переживаниях, которые привели, по всей видимости, к той самой психологической травме — острой и хронической. Кого-то мать отхлестала по щекам за кражу и использование её помады. Кого-то годами насильно заставляли ходить в музыкальную школу, а девочка рыдала в подушку и не решалась признаться в своей ненависти к пианино. Кому-то регулярно говорили: ты не стараешься, поэтому ничего не добьёшься и станешь дворником. Я про себя отмечала эти истории как «спокойные и нормальные», строго соответствующие образу рассказчика или рассказчицы, и охотно принимала участие в их «проработке» — не помню точно, что нам (группе) тогда положено было делать, но, кажется, это была какая-то довольно стандартная комбинация из активного слушания, оказания поддержки внутреннему ребёнку и «Да, да, да — твои чувства тогда отвергали, но они абсолютно правомерны и теперь ты свободно можешь о них рассказать…» Меня немного тревожило, откуда я возьму детскую травму, когда очередь дойдёт до меня, но я решила, что как-нибудь выкручусь — хорошим рассказчиком я была с детства, наверняка в нужный момент что-нибудь придёт в голову.

Я видела, что Мила активно и даже в какой-то степени истово участвует в работе группы, а Стас молчит и дружелюбно улыбается каждому рассказчику.

Когда очередь всё же дошла до меня, я сразу вспомнила, как мне показалось, очень забавную историю из своего старшего отрочества и рассказала её. История была о том, как довольно противная я в десятом, выпускном, классе доставала-доставала и однажды всё-таки достала нашу пожилую учительницу по математике, и она швырнула в меня висевшим сбоку от доски огромным деревянным транспортиром. А я всё детство занималась пионерболом (облегчённый вариант волейбола, мяч, летящий через сетку, не отбивают, а ловят), поэтому чисто на автомате этот транспортир поймала в полёте и швырнула обратно. Учительница от летящего в неё прибора, по счастью, уклонилась, транспортир упал на пол и развалился на две части. Потом она сказала директору, что в этот класс на следующий урок математики войду либо она, либо я, — на выбор администрации школы. Класс был выпускной, заменить учителя было некем, меня выгнать тоже как-то сходу не получалось (я хорошо училась, да и сама история с транспортиром была всё же сомнительная и произошла на глазах у всех), поэтому быстро нашли компромисс и я успешно сдала математику за 10 класс экстерном специально приглашённой комиссии. Мне казалось, что на тренинге я рассказывала про эту глупую в общем-то историю смешно и всех развлекла. Видимо, я ошибалась. Мне стали оказывать поддержку — учительница не имела права, моя безопасность была нарушена, меня же сделали крайней и травма налицо. Я спросила: «А то, что математичке вообще-то надо было подготовить к выпускным экзаменам тридцать дворовых буратин, а я в свои 16 лет уже была 172 см ростом, атлетически сложена, обладала острым и злым языком и была абсолютно лишена эмпатии, — это всё не имеет значения?»

— Абсолютно не имеет, — сообщили мне. — Ты всё равно была ребёнком, а она — учитель. Не имела права. Психологическая травма.

Я не стала спорить, хотя и даже в то время считала, что это скорее я была психологической травмой большинства своих школьных учителей, чем наоборот (с тех пор моё мнение не изменилось), и ещё — помню отчётливо! — подумала, что, кажется, у нас действительно грядут новые, интересные времена.

В перерыве Мила подошла к руководительнице тренинга.

— Спросите его прямо! — тихо, но требовательно сказала она. — Он сам не заговорит. А это нужно, важно, вы сами сразу поймёте…

— Ему нужно или тебе? — спросила её отнюдь не глупая руководительница.

— Нам обоим! Нашей семье! — отрезала Мила. — Я сама не знаю, как…

Руководительница покивала и, видимо, на что-то согласилась.

В ответ на прямой вопрос Стас улыбнулся:

— Даже и не знаю, что вам рассказать. У меня, по-моему, было самое обычное детство, хорошее, как у всех. Разве детство вообще плохим бывает? Рос я в деревне. Все продукты натуральные. Рядом — лес, поле, река. Учиться меня никто не заставлял. Дядя и тётя (я рос в их семье) меня всегда любили и относились ко мне как к родному сыну (мы были погодки и друг за друга горой). Требовали только по делу: огород, дрова, скотина, птица и всякое такое. И ругали только за дело. Нас с братом и другими деревенскими пацанами ругать было за что, уж это поверьте!

— А почему ты рос в семье дяди?

— Мою маму, дядину родную сестру, в тюрьму посадили. Мне семь лет было, но она мне письма такие хорошие писала, я их и сейчас храню. И дядя меня к ней раз в год в колонию возил, чтобы я совсем мать не забыл. Мы на поезде три дня ехали. Интересно, с людьми разными знакомились и картинки в окне. Брат мне завидовал, его отец не брал.

— А за что посадили твою мать?

— Так в общем-то, если разобраться, то за дело. Она моего отца, своего мужа, убила. Зарубила топором.

— А… а почему зарубила? (В помещении к тому времени стояла мёртвая тишина, на руководительницу жалко было смотреть, Мила сидела выпрямившись на стуле и смотрела на полку, заставленную кривыми и косыми пластилиновыми зайцами — творчеством детсадовской группы, в которой проходил тренинг.)

— Нууу… её тоже понять можно — так и дядя, и все в деревне потом говорили… Отец пил, в конце уже беспросыху, руки распускал… Но не подумайте, я его и хорошим помню: он мне мельничку сделал, она, как настоящая, на ручье крутилась, и в тачке с горки катал — он бежит, тачка подпрыгивает, и мы с ним оба орём от восторга…

— А твоя мать сейчас?..

— Вернулась в деревню, там и живёт, уборщицей в конторе работает. Я каждый год туда езжу, сначала тётке картошку копаю, потом ей. Она обижается, что не ей первой: «Я ж тебя родила». А я говорю: «Кто меня вырастил, тому и профит!»

— А ваш брат, с которым вы дружили?

— Ох, он ещё перед армией на мопеде насмерть разбился. Машина нас в овраг сбила. Я тогда только ногу в двух местах сломал и сотрясение мозга получил. Повезло мне, хотя перед тёткой, конечно, неловко было, но она меня, представьте, тогда утешала: «Я так счастлива, что хоть тебя мне Бог сохранил… а не то б я совсем одна на белом свете осталась…»

— А дядя твой?

— Да он ещё прежде по пьяни замёрз, автобус пропустил и зачем-то пешком зимой пошёл из райцентра, ну и… когда его нашли… он тётке подарок нёс и нам с брательником тоже гостинцы… любовь у них с тёткой, понимаете, была, я благодаря им пример и счастье видел, Миле вот всегда говорю…

— И как ты обо всём этом думаешь сейчас?

— Так я ж вам в начале сказал уже: обычное детство, как у всех пацанов у нас в деревне, хорошего уж точно больше, чем плохого.

После этого рассказа руководительница объявила перерыв на чай, и я её более чем понимала. Что она будет делать дальше? Хорошо, что это не мне решать. Я осторожно присела с бумажным стаканчиком на детский стульчик.

Но Стас вдруг оказался рядом со мной.

— Ты вот скажи мне сейчас, Катерина, — явно слегка смущаясь, обратился он ко мне. — Прости, если что не так, но мне показалось, что тебе всё это тоже как-то так… ну… ты старше, и история у тебя с транспортиром смешная, представляю, как ты тогда ту училку достала… Поэтому я и решил у тебя спросить, только ты мне честно ответь. Совсем по чесноку. Лады?

— Лады, — поколебавшись, ответила я.

— Скажи, у меня ведь действительно было обычное, нормальное, хорошее деревенское детство? Другое, если от вашего, городского, смотреть, но — обычное и хорошее. Я так вижу и всегда так знал. Верно? Но почему они тогда все так на меня смотрели, когда я рассказывал?! Как будто я монстр и из игрового автомата к ним вылез?

Я поднялась с дурацкого детского стульчика, выпрямилась и дала себе пятнадцать секунд на то, чтобы собраться с духом и силами. Стас был выше меня сантиметров на двадцать, и это мне нравилось («Только натуральные продукты», — вспомнила я).

— Стас! — сказала я. — У тебя было отличное детство с огромными проблемами, но и счастья тебе в нём тоже отсыпали полной ложкой. У тебя были мать и отец, которые тебя любили как умели. Потом у тебя была ещё одна пара любящих родителей — дядя и тётя. Такое, чтобы две пары сразу, редко кому выпадает. У тебя был брат-друг, с которым вы росли и, если надо, становились спина к спине. Благодаря им всем ты видел и знаешь, как выглядят дружба, любовь, ненависть, память. Теперь у тебя красавица и умница жена и, насколько я понимаю, собственное небольшое дело, которое ты дальше будешь развивать. У тебя. Всё. Было. И есть. В порядке.

Я сама чувствовала, что побледнела. Где-то справа от меня маячила Мила. Стас некоторое время стоял молча, а потом неожиданно протянул и крепко пожал мне руку.

— Спасибо тебе! Ага, я сам вот именно это и думал.

После перерыва Стас и Мила в группу не вернулись. Их стулья убрали из круга. Я никуда не ушла и с удовольствием просидела до конца. Руководительница и остальные участники сначала явно чувствовали себя несколько скованно, но потом расслабились, и до окончания заявленного времени мы успели с удовольствием разобрать ещё несколько детских психологических травм ленинградского разлива 60–80-х годов прошлого века.