Иллюстрация: Veronchikchik

— Вы же потом куда-нибудь обязательно позвоните! Вам же положено… — горестно сказала женщина с ноткой обвинения в голосе.

Я сначала слегка оторопела от такого начала разговора с психологом, потом быстро выстроила цепочку. Женщина казалась измотанной до крайности и выглядела, скорее всего, намного старше своего реального возраста. Полуседые волосы, небрежно заколотые сзади, круги вокруг глаз, никаких следов даже попыток ухода за собой. Если это её ребенок (дети?) до такого довёл, то там реально что-то такое, что — мама не горюй…

— Если что-то связанное с терроризмом или другая жизненно опасная угроза обществу или отдельному человеку — позвоню обязательно, — отрапортовала я.

— Нет, нет, никакого терроризма! — испуганно воскликнула женщина.

Тогда, скорее всего, — её и ребенка (детей?) регулярно бьёт муж, — цинично подумала я. — И она мне сейчас на него пожалуется, выслушает мои советы, а потом попросит ничего никому не говорить и предупредит, что, если я всё-таки кому-нибудь сообщу, она (ради детей! Чтобы их отца не посадили в тюрьму!) будет всё отрицать. И всё продолжится дальше. Вот такого-то я за свою практику навидалась намного больше, чем мне бы хотелось.

— У меня муж уже два года лежит с тяжёлым инсультом, — сказала женщина. — Я за ним ухаживаю и работать почти не могу, поэтому у нас очень мало денег. И ещё я совершенно упустила из виду воспитание дочери — на неё просто не хватало сил и времени, а она казалась благополучной. И вот поэтому я думала только о своих, а не о её проблемах, а она была ещё ребёнок. Это я виновата, это меня надо казнить…

— Так, давайте с казнью всё-таки немного повременим, — сказала я, недоумевая: предоставленная самой себе девочка, вероятно, теперь пошла вразнос. Но кому же и по какому поводу я должна буду позвонить?

— Расскажите всё по порядку, по возможности с подробностями, — попросила я.

Рассказ женщины начинался как совершенно обычный, но конец, признаюсь сразу, поставил меня в тупик.

Муж и отец пил. Пил ещё до женитьбы, и женщина об этом знала. Традиционно для русских женщин надеялась: «Любовь излечит, душа у него хорошая, добрая, он меня любит, я ему помогу, он постарается». Ага. Разлетелись. Однако «стараний любви» хватило почти на два года. Родилась дочь. Потом мужчина вернулся к своим привычкам. Пил иногда запойно, с перерывами, доходившими до двух-трёх месяцев, иногда постоянно. Пьяным не был агрессивным, наоборот, лез ко всем обниматься, признавался в любви, бормотал какую-то ерунду, потом ложился и засыпал. При всём том — мужчина всегда, до самого инсульта, продолжал работать, и на работе с его пьянством мирились. И зарабатывал он на своей рабочей специальности очень неплохо, и даже с учётом его пьянства семье на всё хватало. Зато женщина ещё прежде растеряла всех своих друзей — они в своём кругу признали её брак мезальянсом (у неё — высшее образование, у него — ПТУ), решили, что с мужем она тоже постепенно деградирует, и от пары отдалились.

Разумеется, женщина все годы пыталась давить, требовать и скандалить. Мужчина из трёх реакций «беги, замри, сражайся» выбирал две — замирал, пытаясь переждать, или убегал. Если изредка (буквально несколько раз за всю жизнь) всё-таки срывался — скандалы с супругой получались поистине эпическими, один раз соседи даже вызвали милицию.

У девочки Алёны отношения с отцом с детства были очень хорошими, он никогда не отказывался посидеть или погулять с ней, мог подолгу с ребёнком разговаривать или что-то мастерить. Она любила сидеть у него на коленях. Он маленькую долго носил её на шее, а потом — очень любил поднять на руки и закружить по комнате. Алёна при этом счастливо визжала. А потом вдруг (Алёне тогда было около 12 лет) что-то случилось. Отношения между отцом и дочерью испортились сразу и как-то страшновато безнадёжно, без просветов. Мужчина сначала как будто шарахался от неё, а потом стал мелочно и скандально к ней по всяким бытовым поводам придираться. Алёна в ответ почти немедленно перешла на подростковое хамство: «Да что ты вообще понимаешь, алкаш проклятый!»

Женщина в удивлении и ужасе пыталась выяснить, что между ними произошло и происходит, спрашивала и того, и другого, но никто ей ничего не сказал. Муж угрюмо отмалчивался, Алена говорила «не знаю!» и плакала. Женщина отступилась.

— Теперь вы понимаете? — спросила я.

— Догадываюсь, — она опустила взгляд, и я поняла, что догадывается она правильно.

Алёна всегда была девочкой благополучной. Любимица воспитательницы в садике, всем поможет, всегда обожала возиться с малышами и долго выпрашивала у матери с отцом братика или сестричку (женщина ещё рожать от действующего алкоголика не решилась и сейчас считает, что решение было правильным). В школе Алена училась не то чтобы хорошо (была не особенно академически умна и не особенно старалась), но и не так плохо, чтобы это создавало какие-то проблемы. «Девочка у вас хорошая, добрая, общительная», — так отзывались о ней все без исключения учителя. Даже не говорили никогда про «способную, но ленивую». Мать и отец принимали это как есть, и с учёбой к Алене никогда не приставали. Подружки у неё всегда были, и постоянные, и меняющиеся. Да и о людях в целом Алёна отзывалась на удивление для подростка хорошо — все у неё получались красивые и умные или добрые и смешные (отец до поры до времени тоже был «добрым и смешным»).

Потом — инсульт у отца. Алёне — 14 лет.

— Я сразу решила её от грязного ухода избавить, — говорит женщина. — Да ещё учитывая их отношения… Сказала: «Будешь мне по хозяйству помогать». Она сказала: «Конечно, мама!» — и вправду много на себя взяла: продукты покупает, санузел и полы моет, приготовить что-то может. Но деньги! Ей же тогда было самое время — косметика, наряжаться, в кафе, с подругами по торговым центрам… А у нас на котлету к макаронам не всегда хватало. Всё, что было, — уходило на лекарства и всякие попытки реабилитации.

— Инсульт тяжёлый? Что муж сейчас?

— Тяжёлый. Может сесть с поддержкой. Ходить — нет. Ложку держит минуту, потом роняет. Кружку двумя руками может удержать и выпить. Три раза из четырёх. На четвёртый — тоже уронит.

— Голова?

— Да и было-то… — произносится с застарелой тоской. — Речь есть. Не очень внятная, но есть. Иногда вроде даже и скажет что-то на удивление нормальное. Но по большей части — бормочет какую-то чепуху. Да ещё требовательный стал (не был раньше никогда) — всё ему не так…

На происходящее с Алёной замотанная женщина с требовательным постинсультным мужем (помним, с работы она уволилась, но всё-таки ещё пыталась где-то рядом с домом подрабатывать) долго практически не обращала внимания. Дочь между тем закончила девять классов и поступила в педагогический колледж, сказав: «Чего мне дальше в школе делать, так хоть побыстрее зарабатывать начну, а детишки мне всегда нравились». Женщина покивала, соглашаясь — слова дочери звучали разумно.

А потом, ещё приблизительно через год, случилось сразу два события. Первое: женщина заметила и осознала, что это уже некоторое время так, — она даёт Алене деньги на продукты, но ассортимент того, что они на самом деле едят и что лежит в холодильнике, стоит намного, намного дороже. Плюс у Алены в гардеробе появилось несколько обновок, явно не из дешёвых. И косметика — по совокупности стоит не меньше 20 тысяч. Второе событие: вдруг позвонила старая, ещё дворовых времён подружка и сказала: «Слушай, может, это не моё дело, но я тут видела, как твоя Алёнка с каким-то чужим ребёнком, мальчиком, в такси садилась. А взрослых там вроде и не было… Я бы и внимания не обратила, но потом через неделю её ещё раз видела: она уже девочку куда-то вела… Причём девочка точно не из нашего двора… Ты ведь в курсе, что это всё такое?»

— Да, конечно, я в курсе, — твёрдо сказала женщина, чувствуя, как холодеют руки. — Но всё равно спасибо, что позвонила.

— Да, пожалуйста, — откликнулась бывшая подружка-соседка. — Надо бы нам встретиться как-нибудь…

Алена никогда не прятала от матери свой телефон, а родителям не приходило в голову её ограничивать. Поэтому проблем с тайком заглянуть в дочкин гаджет у женщины не возникло, возник очередной ступор: телефон был новым и явно не самой дешёвой модели.

Заглянула в сообщения: в основном что-то обычное от подружек, но несколько каких-то адресов, имён (явно имена взрослых людей) и пара коротких и непонятных сообщений в духе: «Всё идёт по плану», «Выходите, всё ок».

В фотографиях было обычное девчоночье. Но женщина чувствовала неладное и потому полезла в удалённые фото… и там нашла…

— Я их сфотографировала своим телефоном. Смотрите…

Я надеваю очки и рассматриваю две фотографии не очень хорошего качества. На одной девочка лет девяти—десяти в балетной пачке привстаёт на пуанты и кокетливо улыбается в камеру на фоне какого-то довольно обшарпанного подвала. На другой — вихрастый маленький мальчик салютует поднятой шпагой. Он одет в обтягивающий белый фехтовальный костюм, в другой руке держит маску. На заднем плане двое взрослых людей, отвернувшихся от камеры.

— Это… это называется ролевые игры… да? — убито прошептала женщина. — А наша Алёнка… она, конечно, да… ей дети доверяют… Если бы только у нас были деньги…

— Вы говорили обо всём этом с Алёной? — Нет… нет… я боюсь… боюсь того, что услышу… я… не смогу тогда жить… а что же с мужем? Но это же тоже нельзя оставить… Вы сейчас позвоните?

— Погодите, погодите… — я помотала головой, отгоняя волнами, исходящую от женщины, паранойю. — Сначала я поговорю с Аленой.

— А если она будет всё отрицать?

— Тогда вам надо будет… (в голове у меня появилось «нанять частного детектива, чтобы он мог за ней проследить», и я поняла, что меня уже захлестнуло. Интересно, есть ли у нас в стране частные детективы?)… Давайте мы сначала с вашей дочерью поговорим!

***

Алёне скоро будет 17. Невысокая, вполне сформировавшаяся и взрослая на вид девушка. В отличие от матери, очень следящая за собой — причёска волосок к волоску, два прыща аккуратно замазаны, одежда в типичном молодёжном стиле выдержана в одной приятной для глаз гамме.

Сказать, что она удивилась, когда поняла — о чём я её аккуратно спрашиваю и к чему клоню, — это не сказать ничего. Девушка сначала истерически рассмеялась, а потом — навзрыд заплакала. Я всё это переждала, не зная действительных обстоятельств дела и потому не зная пока, что мне сказать.

— Это как же она мне не доверяет… и как она вообще могла такое обо мне подумать… — горестно (сразу став внешне похожей на мать) сказала Алена, закончив рыдать и смеяться. — Я-то думала, что у меня хотя бы мама есть…

— Объясни сначала ты мне, а потом я тебе объясню, — предложила я.

— Хорошо, — вздохнула Алена. — Хотя что вы тут можете мне ещё объяснить, я не знаю — и так всё ясно… Мама всё время жаловалась, что денег нет ни на что. Ну я подумала: «Надо заработать, я уже большая, и у нас правда трудности». Меня подружка натолкнула на мысль: у неё есть маленькая сестра, и они её всё время возят то к одной бабушке, то к другой — в разные концы города. И в кружки. И очень напрягаются от этого — на работе и вообще. Я сказала тёте Марине честно: «Мне очень деньги нужны, давайте я буду её иногда возить, Маруся меня знает и со мной поедет». «Ура!» — сказала тётя Марина. Они мне платили по тысяче рублей за раз. Потом мы с другой подружкой подумали, обсудили (она умнее меня, если что, но ужасно ленивая, и она сказала, что нужно всё оп-ти-ми-зи-ровать, чтобы мне по всему городу не мотаться), и расклеили объявления по району: опрятная, спокойная студентка педагогического колледжа за умеренную плату отвезёт вашего ребёнка к бабушке или на кружок и вернёт обратно в целости-сохранности… есть рекомендации (тётя Марина сразу согласилась).

Ох! Мне звонили и писали столько, и говорили, и спрашивали, и условия всякие, я просто растерялась и бросила бы всё, если бы не та подружка. Она сказала, что будет с ними со всеми договариваться за 15 процентов. Я бы ей и больше отдала, честное слово. В общем, сейчас у меня двадцать пять детей. Кого-то я вожу раз в неделю. Кого-то — два. Одного мальчика и одну девочку каждый день в школу провожаю (они в одном классе учатся). Некоторые родители мне такси оплачивают, с некоторыми на троллейбусе езжу или на метро. Платят тоже по-разному.

— Почему ты не рассказывала про это матери?

— Да зачем? А если бы ей, кстати, было про меня интересно, она давно могла бы заметить и спросить… А я-то, между прочим, о ней думаю. Она и так всё время нервничает и винит себя. Чего мне ей ещё добавлять? Она бы думала всё время: а как же она будет учиться? В пятнадцать лет работать? А что там за люди? А вдруг её там кто-нибудь обидит? И всякое такое… Или не думала бы? Ей всё равно? Если она про меня вон что… А у меня одна семья, кажется, очень богатая, так вот они меня уже звали к себе насовсем, гувернанткой, даже с питанием и проживанием в отдельной комнате (я с их капризным сыном на раз справляюсь, а они сами — не очень), но как же я маму и папу оставлю? Хоть они меня, получается, и не любят совсем… но я-то их…

Тут Алена, кажется, собралась снова зарыдать, но я подняла руку и её остановила.

— Отлично. Теперь моя очередь объяснять. Я не только психолог, но и биолог. Твой отец всегда любил тебя больше своей собственной жизни. Но однажды ты перестала быть ребёнком, превратилась в девушку. И при этом продолжала вести себя с ним привычно, как ребёнок, ласкаться, обниматься, лезть на колени. И он испугался сам себя, своей реакции и сразу шарахнулся в сторону, и отогнал тебя, как умел. И сам страдал, злился, но считал, что так он охраняет тебя. Тебя, понимаешь? Ты теперь уже взрослая и должна понять…

— Но почему же он не сказал, не объяснил мне тогда?!

— Почему взрослый мужчина, рабочий, не объяснил такое двенадцатилетней девочке? Да он сам-то себе не мог толком объяснить…

По щекам Алены текли тихие слёзы.

— А мама?

— Мама пережила всё это, наблюдая со стороны. Сначала не понимала, потом — поняла. Возможно, уже после отцовского инсульта, когда руки всё время были заняты, а голова свободна для размышлений.

— Почему же она мне не сказала?!

— А ты когда-нибудь спрашивала?

— Нет… потом уже нет… я его просто презирала и ненавидела…

— А она наблюдала эту твою ненависть к человеку, с которым она прожила всю жизнь, несмотря ни на что, и за которым сейчас, опять же несмотря ни на что, преданно ухаживает…

— Оооо… — взвыла Алена и вскочила.

— Ты чего? — удивилась я.

Но девушка уже выбежала в коридор.

Там, на скамейке, она подсела к матери, и они быстро, перебивая, о чём-то друг с другом заговорили. И я поняла, что я им больше уже не нужна.