Тащу всё на себе

— У меня такое ощущение, как будто бы я не живу, — понурившись, сказал мужчина и горько усмехнулся. — Хотя все формальные признаки жизни вроде бы налицо — хожу, дышу, говорю, работаю, курю, даже выпиваю иногда…

— Часто? — спросила я, приглядываясь к его лицу и движениям рук. На алкоголика он похож не был.

— Нечасто. Раз, максимум два в месяц. Правда — иногда, если компании не найдётся, в одиночку. А это, я знаю, плохой признак.

Мысленно решила: если дальше будет ныть «просто так», пошлю его куда-нибудь на психотерапию, скажу: тут детская поликлиника, взрослым — не положено.

— У меня жена умерла, — сказал мужчина. — А двое детей — осталось.

Оп-па. Я по возможности быстренько пересобралась. Детям после смерти матери нужны уход и поддержка, а отец чувствует, что «не вывозит», боится (и правильно!) уйти в традиционную российскую алкоголизацию. Наверное, какая-то поддерживающая фарма на какое-то ограниченное время будет не так уж неуместна (послать-таки к психоневрологу!), сейчас выяснить, в каком возрасте и состоянии дети, если не совсем маленькие, наверное, надо бы на них поглядеть… Сколько времени болела жена? Насколько её болезнь измотала семью морально и финансово? Интересно, сейчас ему кто-нибудь помогает? Сам мужчина не так уж молод, жена могла быть и моложе, и старше, родители и его, и её могут быть помощниками, а могут уже и сами нуждаться в уходе… Живы ли они и где живут — узнать.

— Примите мои соболезнования.

— Спасибо. Но только это было почти пять лет назад…

Так он всё-таки пришёл «поныть»? Но о чём? Так и не смог оправиться после смерти жены, решил обратиться за психологической помощью? Логично и разумно, но вряд ли он тогда пришёл бы в детскую поликлинику. За истекшие пять лет достиг подростковости и начал куролесить кто-то из детей? Тоже логично, но тогда при чём тут пафосное заявление отца о том, что он сам — «не живёт»?

— Вам трудно справляться с хозяйством?— Совершенно не трудно. Всё хозяйство ведёт Вероника, моя старшая дочь. И в этом-то и проблема.

— Она не справляется? Делает это плохо? Вы на неё за это злитесь, волнуетесь, ссоритесь, ругаетесь? Она устала, заболела? Ушла в протест? Что? — мне казалось, что я перечислила все возможные варианты, и ему оставалось только кивнуть (я видела уже, что мужчина от природы не «говорун», а про «не живу» это был не экспромпт, а тщательно продуманная заранее заготовка), но мой посетитель на всё лишь отрицательно качал головой. — Попробуйте объяснить, — сдалась я.

Рассказ мужчины по имени Игорь я поняла так.

Когда жена и мать заболела, Веронике было двенадцать лет, когда умерла — четырнадцать. Её брату Саше — семь и девять лет соответственно. Во время болезни жена Игоря почти до самого конца всё делала сама и по возможности скрывала от мужа и детей тяжесть своего состояния. Ситуация ещё усугублялась тем, что буквально за три года до того скончалась тёща Игоря, которая жила отдельно, но очень помогала дочери с детьми, когда те были маленькими. Тесть почти сразу (буквально через несколько месяцев) после смерти жены женился, жену Игоря это оскорбило, и она фактически прекратила общение с отцом (а он, в общем-то, и не рвался, и в следующий раз Игорь с бывшим тестем увиделись лишь на похоронах супруги первого и дочери второго). Уход за женой как таковой был только в несколько самых последних недель её жизни, да и то — в самом конце женщину поместили в хоспис, и умерла она там. Всё это время супруги почти не говорили ни о её болезни, ни о близкой смерти. Да и вообще — не говорили почти ни о чём, кроме конкретных бытовых дел. Даже из хосписа жена ещё пыталась руководить и давать Игорю наставления по ведению хозяйства.

— А как, где вы познакомились, полюбили друг друга? — спросила я.

— Я не помню, — подумав, сказал Игорь и опустил голову. — В гостях, кажется, её подружка привела, и меня кто-то. Пили там, а после я провожать пошёл, поздно было, а она сказала: мать будет ругать, если она ночевать не придёт. Пока шли, познакомились как-то, наверное. А потом как-то сразу я к ней переехал, а родители её уехали в их новую квартиру, в Купчино, они её уж давно построили, но жили все вместе, а ту сдавали тогда, чтобы деньги шли…

Сразу после смерти матери Вероника сказала отцу: ты не волнуйся, папа, мама меня всему научила и всё объяснила. Я буду всё делать, и Сашу тоже воспитаем.

Игорь горевал по жене, слышал ночами в тишине её голос и всем рассказывал про слова дочери. Все говорили: «Ну хоть в этом тебе, мужик, повезло! Сейчас все дети избалованные, а у тебя дочка такая умница!»

Четырнадцатилетняя Вероника и вправду взяла на себя почти всё. Отец давал ей деньги, она покупала продукты, полуфабрикаты, что-то готовила, проверяла у Саши уроки, по субботам, как это было заведено и у матери, устраивали генеральную уборку в квартире — Вероника говорила брату и отцу, что делать, и себя тоже работой не обделяла, подоткнув подол, ползала везде с тряпкой и щёткой. Каждый вечер за ужином Вероника рассказывала отцу о переделанных ею за день делах и о том, что ещё предстоит сделать. Каждый вечер перед сном он по её указке отдельно разговаривал с Сашей (на самом деле чаще они вместе смотрели фильм на планшете) — «отец должен с сыном общаться, тем более матери у него теперь нет».

— Что ж делать? Такова жизнь. Мать наша умерла. Теперь я всё на себе тащу! — говорила девочка с гордостью, в общем-то казавшейся Игорю обоснованной. Их дом после смерти жены не обветшал, не зарос грязью. В нём всегда была еда. Саша неплохо учился в школе. Вероника после девятого класса поступила в медицинский колледж. Что ж ещё?

Через полтора года Игорь попытался сойтись с женщиной с работы, с которой был знаком уже очень давно. Сначала казалось, что всё сладится, потом она сказала: нет, ничего у нас не выйдет. Игорь не понял, в чём дело, но согласился: что ж, так так.

Потом было ещё две попытки с тем же результатом. Последняя — немолодая приезжая девушка из Лодейного Поля — открыла Игорю глаза на происходящее.

— Дочечка твоя мне прямо сказала: не лезь, не светит тебе тут. Никто нам не нужен, и никого я в наш дом не пущу. Я тут хозяйка, всё на себе с 14 лет тащу и со всем справляюсь. Думаешь, придёшь сейчас на готовое и себе его и квартиру заберёшь? Выкуси! Изведу тебя. И брата настрою. Всё равно отцу родная кровь дороже, и он тебя выгонит. Даже не пытайся.

Игорь сразу понял, что и в первом, и во втором случае тоже было что-то аналогичное. Попытался поговорить с Вероникой. Увидел циническую ухмылку, услышал следующее:

— Если тебе, папа, секс нужен, я, конечно, не против — я ж в медицинском учусь и всё понимаю. Только сюда этих не приводи никогда. Тут мамин дом и наш с Сашей тоже. Тут чисто должно быть.

Игорь пробормотал что-то про «не секс, а устроить семью».

— Нам семья с чужой тёткой без надобности! — отрезала Вероника. — У нас своя имеется. Имеется ведь? — требовательно заглянула в глаза. — Мать умерла. Но отец-то у нас с Сашей есть?

Игорь вынужден был кивнуть. А как же иначе?

Решил терпеть.

Но недавно скандалили уже брат с сестрой. Уроки, учёба, долгие прогулки, гаджет — всё вроде нормально, мальчишке тринадцать уже исполнилось, скоро паспорт получать. По Вероникиным наводкам читал иногда сыну морали, но без души, помнил себя в его возрасте — кажется, ещё большим балбесом был.

Но потом спросил сына отдельно: что у вас с сестрой там? — и прозвучал ответ:

— Папа, она меня душит! И тебя тоже. Ты разве не видишь?

Попробовал ещё раз поговорить с дочерью. Ничего не вышло. Она рыдала:

— Столько лет! На всём готовом! И я же ещё виновата! Всё на себе тащу! Никакой жизни! И никакой благодарности!

Он понимал: она права. И одновременно: больше он так не может. И вот — решил прийти.

— Мне нужна Вероника, — сказала я. — Придумайте там что-нибудь, про Сашу или ещё как, чтобы пришла.

***

Некрасивая. С отцом — почти никакого сходства. В мать? Толстые щиколотки, низкий лоб, нос картошкой. Роста небольшого и ещё сутулится, как будто на загривке что-то тяжёлое лежит.

Рассказывает охотно, бойко, лейтмотив всё тот же — «с четырнадцати лет всё на себе тащу…»

Отдельная тема (видимо, отец задал, когда объяснял необходимость прийти) — «а теперь вот ещё и братец вздумал кобениться, учиться не хочет…»— А кто, собственно, вам это поручил? Ну вот тащить, отвечать за учёбу брата и всё такое…

Остановилась, вздрогнула, задумалась.

— Ну а кому же тогда?.. Я сама?.. Папа? Нет… Мама, наверное…

— Ваша мама, умирая, вот прямо так тринадцатилетней девочке и сказала: «Вероника, ты теперь должна всё на себе тащить? И перечислила пункты?»

— Нет! Нет, конечно! — открестилась девушка. — Ну это как бы так… ну подразумевалось, что ли…

— Как это — подразумевалось? Расскажите подробнее. Про маму. Может быть, про бабушку, которая умерла за несколько лет до мамы. Вы ведь её помните?

— Конечно! — оживлённо воскликнула Вероника. — Она в детстве приезжала, готовила тут у нас и с нами сидела, и из садика меня забирала. И даже в первый класс отводила — родители ведь рано на завод уходили, детский сад работал с семи часов, Сашу они успевали, а школа только с восьми, и бабушка утром приезжала, ей приходилось самой в шесть часов вставать, и она говорила…

— А дайте я угадаю, что она говорила… — предложила я.

— Бабушка говорила: вот вы родили детей, а я должна ни свет ни заря вставать, тащиться в автобусе, потом тут у вас ещё готовить, прибираться, следить, а вы и рады, живёте на всём готовом в нашей квартире…

— Откуда вы знаете? — Вероника даже почти улыбнулась.

— Ну… — я неопределённо покрутила кистью. — Все ворчливые старики в чём-то одинаковы… А скажите, у вас есть молодой человек?

— Да нет, что вы! — отмахнулась Вероника. — Мне же некогда куда-то ходить! А в колледже у нас почти одни девочки…

— А увлечения какие-нибудь?

— В смысле хобби? Да некогда мне…

— Вероника, мне больно это вам говорить, но я боюсь, что вы тогда, пять лет назад, просто неверно поняли свою умирающую мать… Это неудивительно, ведь вы были совсем юной, а ваши родители никогда не отличались красноречием…

— В каком это смысле — не поняла?! — насторожилась девушка.

— Расскажите мне ещё раз о её последних месяцах.

Идёт рассказ. Ожидаемые мною сетования на «я всё на себе тащила, как же теперь…», разумеется, присутствуют.

— Мама, когда болела уже, всё мне объясняла, показывала…— Это как раз понятно. Она стремилась успеть передать вам какие-то навыки и тем облегчить жизнь без неё. Облегчить, а не усложнить — Вероника, вы слышите разницу?

Слышу, конечно. А что же это значит?

Ей же, наверное, ещё нет и 19 лет… — думаю я. — В 10 лет она потеряла бабушку, в 14 — мать…

— Это значит, что ваша мать, умирая, вовсе не хотела, чтобы вы что-то такое на себе тащили! Она хотела, чтобы вы без неё жили — легко! Носили светлые платья, путешествовали, сидели с подружками в кафе под зонтиками, танцевали под музыку под дождём, читали книжки под яблоней, чем-то увлекались, кокетничали с мальчиками и морочили им голову…

Вероника опустила голову и, кажется, заплакала. Потом спросила глухо и в нос:

— Откуда вы знаете?.. — и, помолчав: — Это точно?

— Я знаю это абсолютно точно, потому что любая мать, оставляя в мире свою четырнадцатилетнюю дочь, хотела бы для неё именно такой юности. И именно такие картинки вашего будущего принесли бы ей радость…

В этом месте я мысленно попросила прощения у незнакомой мне умершей женщины, потому что была совсем не уверена, что она бы согласилась с тем, что я говорю как бы от её имени.

— А как же тогда… Папа? Саша? Всё?

— Ваш отец — взрослый, ещё не старый человек, мужчина. На оставшемся ему отрезке он способен выстроить свою жизнь и судьбу совершенно самостоятельно, в ваших советах и споспешествовании он абсолютно не нуждается.

— Споспа… спаспеше… — в чём, в чём он не нуждается?

— Погуглите потом, — отмахнулась я. — Медсестра по-любому должна быть немного психотерапевтом. А чем шире у неё словарный запас…

— Но Саша…— Саше сейчас столько же лет, сколько было вам, когда умерла ваша мама. Вы тогда считали себя неполноценной?

— Ну разумеется, нет.

— У вас с Сашей общие родители и гены. Почему мы должны считать, что он способен на меньшее? И в любом случае — вы ему не отец и не мать. Он ведь не стремится сейчас к вашей опеке, не так ли?

— Ох, — вздохнула Вероника. — Он сейчас в прямо противоположную сторону стремится…

— Ну и почему бы вам тогда прямо сейчас не заняться самой собой? — достаточно жёстко спросила я. — Физически и психологически? — и додавила, ещё раз мысленно извинившись перед чередой «тащивших всё на себе» вероникиных предков по женской линии. — Во исполнение желания и завещания вашей матери.

— То есть пусть Сашка сам как хочет? И отец?

— Ну разумеется.

— А это можно? — спросила наивно и даже ресницами хлопнула, как кукла времён моего детства или, скорее, как маленькая девочка.

Я молча кивнула.

***

Вероника потом ещё ко мне приходила. Как ни странно, с Сашкой. Профориентация. Он даже на какой-то олимпиаде победил, она им гордилась, но выбрать, что дальше, — не мог. Они тогда уже одни жили — отец приходил к ним два раза в неделю и деньги давал, но в основном жил с какой-то женщиной и её маленькой дочкой.

— Как у вас вообще-то отношения? — спросила я.

— Отлично! — бодро махнул рукой Сашка. — Как сестра от нас с отцом отвалила, так и наладилось всё.

— Наладилось, как же! — проворчала Вероника. — А посуда в раковине? А постель? А куртки зимние?

— Да уберу я… А кролики твои? — парировал юноша. — Их дерьмо даже у меня в кровати…

— Да это потому, что ты их туда таскаешь и тискаешь там… Не могут они сами туда запрыгнуть!

Брат и сестра продолжали препираться, а я, конечно, не смогла сдержать улыбки. Передо мной были юные и, в общем-то, счастливые родные люди.