«Разрушайте всё, кроме сути театра»: Валерий Фокин — об Александринке, Петербурге и новом «Ревизоре с продолжением»

Валерий Владимирович, вы родились в Москве, работали в «Современнике», руководили театром Ермоловой, создали Центр Мейерхольда, но больше двадцати лет вашей жизни связаны с Петербургом. Как живётся москвичу за Валдаем?

Всем по-разному живётся, наверное. И петербуржцам в Москве. И москвичам — в Питере. Не в этом дело. Города, конечно, разные. Москва — более рассредоточенный, шумный город-праздник, который стремится растащить тебя на куски. В Питере проще быть наедине с самим собой, сконцентрироваться. Но тем не менее основное-то зависит только от тебя. От твоего умения выстроить свою жизнь и свою работу вне зависимости от внешних обстоятельств.

Как лично для вас изменился Петербург за последние двадцать лет?

Ну, изменилось, конечно, многое. Просто потому, что изменилась жизнь. Это всегда влияет на любой город и на Петербург тоже. Да и в театре жизнь тоже поменялась, потому что всё другое: условия, контекст работы. Если говорить, как изменилась жизнь города, то, конечно, двадцать лет назад другие были люди на улицах, было такое смешение всего и вся. Если, например, пройтись по Невскому проспекту, то чего там только не было, просто по Гоголю… От абсурда — дрессированного медведя, который пугливо озирался у Елисеевского магазина и не знал, что ему делать, до каких-то нуворишей, местных довольно опасных бандитов, нищих. Сейчас это более строгая туристическая улица, такая прибранная, вроде всё там нормально. Шемякин, значит, в витринах Елисеевского, всё культурненько. Не знаю, хорошо это или плохо, это уже жизнь покажет. Но так многое поменялось. Сегодня, когда ограничены поездки за рубеж, очень много туристов из регионов. С одной стороны, это хорошо, с другой — это тоже утомляет, наверное, местных жителей… И так далее, и так далее… Архитектура, конечно, меняется. Ну, хорошо ещё, слава Богу, центр всё-таки как-то пытаются удержать. Город-то, в общем, горизонтальный, а не вертикальный! И в этом его сила, его прелесть. Но от насаждения вертикали, видимо, уже никуда не деться — это веяние времени.

Есть ли что-то, чему именно Петербург научил вас не как режиссёра, а как человека?

Мне сложно ответить на этот вопрос. Просто в этом городе какие-то вещи во мне и для меня более оформились, но, скорее всего, они оформились просто с возрастом, с проживанием жизни. Посещением, скажем, определённого храма, встречам с людьми, которые всё равно влияют на тебя так или иначе… Не могу сказать, чтоб меня кардинально Петербург изменил и я стал лучше… или хуже… Наверное, для меня этот вопрос не имеет смысла.

Спор «Москва или Петербург» начался с Герцена. В своё время он писал, что «в Москве на каждой версте прекрасный вид; плоский Петербург можно исходить с конца в конец и не найти ни одного даже посредственного вида; но, исходивши, надо воротиться на набережную Невы и сказать, что все виды Москвы — ничего перед этим». Насколько для вас справедливо это утверждение?

Ну, Герцен, опять же, говорил это в определённое время, когда Москва и Петербург были абсолютно разными. С разным укладом, с разной архитектурой. Москва очень изменилась. Решительно, я бы сказал. В Питере старались и, я надеюсь, будут стараться держать вот эту горизонталь, о которой я уже говорил. В Москве там плевали на всё. Всё, город поменялся. Мне — москвичу — бывает трудно какие-то места просто узнать, настолько они изменились. Вот почему я считаю, что все эти «Москва-Сити», все эти новые районы, которые сами по себе такие псевдосовременные, изменили Москву в не лучшую сторону.

Наверняка,  у вас есть любимые места в городе…

Лучше всего мне в Александринском театре. Это самое любимое место, потому что это здание — не просто место работы, где мы все проводим много времени, а целая эпоха, связывающая тебя через времена с действительно выдающимися людьми. Здесь можно походить по коридорам, посидеть в Царском фойе, затеряться, подумать о чём-то. Это целый это драматический Ватикан. Это отдельная империя.

Может быть, какой-то особый маршрут, как тропа Канта, или место уединения, ностальгии, где вам особенно хорошо?

Есть места, которые мне нравятся, но сказать, что прямо туда регулярно хожу, не могу. Да, одно время мне нравилось гулять в Аничковом саду, но после усиленного благоустройства там всё стало как-то не так, исчезла особая атмосфера, стал обычный сквер с чиновниками, жующими бутерброды в перерыве. А был такой оазис, закрытое, камерное пространство… очень особое для меня. С одной стороны — театр, с другой стороны — дворец, за оградой шумит Невский. Там я любил очень гулять, ходить, нарезать круги. Конечно, я очень люблю Смоленское кладбище, потому что там место упокоения Ксении Блаженной и многих очень достойных и важных для нашей страны людей. Кроме того, у самого кладбища очень интересная история. В каждом районе Питера есть что-то интересное. Те же проходные дворы, скажем, на Васильевском острове, на Петроградской стороне, в которых можно и затеряться, и потеряться.

Огромную роль в вашем становлении и творчестве сыграл Всеволод Мейерхольд. Он в какой-то момент оказался чуждым собственному времени. Вам знакомо ощущение, что время, которому ты принадлежал, заканчивается и начинается другое?

Любому творческому человеку, который задумывается о том, что он делает, свойственно это ощущение. Вопрос только в том, как это другое время, которое приходит, и, соответственно, другой формат жизни ты принимаешь? Как ты в нём работаешь и соотносишь с собой? В этом главный вопрос.

Если через пятьдесят лет молодой режиссёр дерзнёт поступить с вашим наследием так, как вы поступили со спектаклями Мейерхольда: разобрать его, вступить в диалог или даже радикально переосмыслить, — вы бы этого хотели?

Я был бы только счастлив.

При этом один из главных ваших диалогов с Мейерхольдом состоялся через Гоголя, через «Ревизора». Мейерхольд возвращался к Гоголю снова и снова, и вы тоже возвращаетесь к нему на протяжении всей жизни. Почему именно Гоголь? Что он знает о человеке такого, чего не знают другие писатели?

Гоголь — энциклопедист русского характера. Он вскрывает очень чувственную эмоциональную природу русского человека. И идёт дальше: через фантастику, через мистику. То есть он соединил разные слои, собрал очень сложный коктейль. Но самое главное — вскрыл национальную природу, характер и показал его и смешно, и остро, а в результате иногда и очень страшно. А не просто философски глубокомысленно, психологически. Чем, наверное, и близок.

В 2002 году с «Ревизора» началась ваша история в Александринском театре, и теперь, почти четверть века спустя, вы снова ставите эту пьесу к своему восьмидесятилетию. Что вы чувствовали в день премьеры «Ревизор с продолжением»?

Что она наконец произошла, и это хорошо. Теперь можно думать о том, что впереди — новых работах!

Вы пришли в Александринку как человек, которому предстояло её изменить, сейчас вы президент театра. Через вас по-прежнему проходят все глобальные решения или какие-то вещи вы научились отпускать?

Да, научился отпускать. Только они не всегда отпускаются. В теории всё выглядит проще и логичнее. На практике всё сложнее, к сожалению.

Насколько трудно человеку, привыкшему принимать решение, однажды позволить театру жить без его ежедневного контроля и участия?

Это зависит от человека. Для меня это не невозможно. То есть трудно, конечно, очень даже трудно. Ведь ты же по любви работаешь, а не ждёшь, когда твой рабочий день завершится, чтобы домой побежать. Это же твоя жизнь, а не наёмная каторга. А если это любовь, то любое расставание, каким бы правильным оно ни было и целесообразным, будет тяжёлым. Но сказать так, что после расставания я застрелюсь от тоски, — не могу. По крайней мере, пока.

Что из созданного вами в Александринском театре вы готовы спокойно отпустить и даже позволить следующему поколению разрушить?

Да всё, кроме одного — сути этого театра. А суть театра, поскольку это национальный театр, заключается в сохранении его художественного многообразия. Вот это его лицо необходимо сохранить! Остальное всё, пожалуйста, разрушайте, переделывайте — это не играет роли.

Вы много раз говорили о театре как о живом организме. По каким признакам вы понимаете, что театр жив, а по каким — что он начинает превращаться в музей самого себя?

А понять это очень легко для театрального человека. Когда ты видишь в перерывах между репетициями живые глаза, внутренний азарт, кураж — значит, театр живёт, и эта жизнь выплеснется и на сцену. А если нет и пахнет щами на директорской лестнице, то всё — пиши пропало!

В 2013 году по вашей инициативе появилась Новая сцена Александринского театра. Это был довольно радикальный жест для традиционной институции с почти двухсотлетней историей. Что вам хотелось впустить через неё в Александринку такого, чего историческая сцена принять не могла?

Эксперимент и обновление. Соединение традиции с новым поиском. И всё это надо было сделать как бы на новой, отдельной территории, но с тем, чтобы эти сосуды были постоянно сообщающимися и дополняющими друг друга.

Молодой театр очень быстро вырабатывает собственные правила и даже рискует обратиться в институцию. Сегодня Новой сцене, по-вашему, ещё хватает хулиганства?

Мне кажется, хватает. Но важно, что именно понимать под хулиганством? Просто хулиганить легко, и это получается, а вот добавить большей театральной осмысленности не мешало бы. Большего объёма сложных театральных задач. Даже самый резкий, хулиганский жест должен быть осмысленным художественно. Иначе для чего?

Валерий Владимирович, я знаю, что вы служите алтарником в церкви иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость (с грошиками)» на Обуховской Обороны. Насколько это личная территория, о которой вы готовы говорить?

Алтарником я не служу. Это ошибка. Алтарники — это люди, которые надевают специальные одеяние и помогают в проведении службы. Этого я не делаю. Я являюсь прихожанином этого храма и очень часто там бываю, молюсь…

Как вы туда пришли? Это был постепенный путь или в вашей жизни произошло событие, после которого возникла потребность в церкви?

Меня бабушка привела в храм, когда мне было пять-шесть лет. Потом церковь на некоторое время пропала из моей жизни в связи с пионерско-комсомольской деятельностью. А потом опять вернулась и сейчас составляет очень серьёзную её часть. Так что ничего такого острого и чрезвычайного не было, никакой особой ситуации.

Можете ли вы рассказать про ваши взаимоотношения с отцом Богданом? Если я не ошибаюсь, он входит в попечительский совет Александринского театра?

Очень дружеские отношения, очень доверительные! Отец Богдан — современный, в хорошем смысле слова, священник. Молодой не только по возрасту, а по восприятию жизни. Очень деятельный! Благодаря его усилиям храм этот уже скоро откроется в новом возрождённом виде после капитального строительства, ремонта с помощью «Газпрома», который помогал, финансировал этот проект. Храм, кстати, потрясающий, с огромными уникальными росписями. Так что нам очень повезло, что отец Богдан входит в попечительский совет театра и нам помогает.

Что вам сегодня всё ещё хочется успеть понять: не поставить, не построить, не оставить после себя, а именно понять?

Мне хотелось бы понять одно — как мне себя в лучшую сторону поскорей изменить. Вот и всё. Вот это я хотел бы понять. То есть я понимаю умом, но в действии не получается так, как хотелось бы.

Беседовала Мария Макуш