Сено над головой: как Лев Додин превращает «Дядю Ваню» в комедию позднего прозрения
Музей-заповедник Антона Павловича Чехова «Мелихово» развивается, идет реконструкция и, как руководство музея решило ещё до начала ремонта, творческая работа при этом не останавливается. За год появились новые музейные пространства, арт-объекты, кажется, что и сама усадьба становится более уютной, «обжитой», работает театр «Чеховская студия». Философия места здесь не только в том, чтобы Чехов был во всём, но и в понимании того, что и сам Чехов включает в себя и имение, и любимых собак — такс Хину и Брома, и письма, и мелкие и крупные жизненные события.
По сложившейся уже четвертьвековой традиции в последнюю декаду весны здесь проходит Международный театральный фестиваль «Мелиховская весна». XXVI по счёту чеховский марафон посвящён творчеству не только бывшего хозяина усадьбы, но и произведениям ещё одного знакового писателя ХХ века и тоже врача — Михаила Булгакова. Спектакли проходят в самом Мелихово на разных площадках практически под открытым небом, а также на сцене Подольского драматического театра и в Серпуховском музыкально-драматическом театре. «Мелиховская весна» собрала на своих Сиреневых аллеях коллективы от Москвы и Санкт-Петербурга до Иркутска и Нижнего Тагила, а также из Беларуси, Ирана, Сербии, Туркменистана, Вьетнама и Абхазии.
Второй год подряд «Мелиховскую весну» открывает постановка питерского МДТ — Театра Европы. Лев Додин представил спектакль «Дядя Ваня» не случайно: в этом году пьесе, написанной, кстати, в Мелихово, исполняется 130 лет.
Спектакль был показан на открытой сцене в Мелихово. Сценография Давида Боровского прекрасно вписывается в панораму старинной небогатой усадьбы (если бы не диссонанс технического оснащения сцены): стены «интерьера» сложены из грубо струганых некрашеных досок, с левой стороны есть стеклянная дверь, которая в первом действии ведёт из веранды на улицу — идёт дождь, буквально потоки воды, а во втором действии это внутренняя дверь, прикрытая белой необработанной шторой. Мебель по потребности приносят и уносят. Здесь нет ничего, даже рояля, о котором тоскует Елена Андреевна, как птичка в клетке — по полёту, поэтому она имитирует игру на столе. Впрочем, у сцены есть второй ярус: на штанкетах над игровым пространством «парят» три больших стога сена — осень. Наверное, хорошо, что успели скосить до начала дождя. Но где-то эти стога там, высоко, «в уме», как циферка при умножении столбиком: с приездом Серебряковых все дела отложены.
Постановка уже «пожившая», её премьера состоялась в 2003 году — 23 года назад. За это время состав менялся, некоторые герои имеют двух исполнителей. Так, в роли Елены Андреевны с самого начала работает глубокая, нервная Ксения Раппопорт, позже дублем вошла не менее очаровательно-женственная, но совсем другая Елизавета Боярская (она служит в МДТ с 2006 года — прим. ред.). Сергей Курышев (дядя Ваня — Иван Войницкий) — уже «ветеран» постановки, а вот Астрова в самом начале играл аристократичный Пётр Семак, и эти двое тогда были даже похожи: оба с интеллигентскими эспаньолками, ещё темноволосые, гривастые, высокие. Очевидно сходство вкусов, интересов; есть ощущение братства. Сейчас Михаила Астрова играет Игорь Черневич, артист яркий, характерный, возможно, более «себе на уме», с хитринкой, более жёсткий. Эти два друга в постановке МДТ достаточно крепко пьют и становятся развязны. В таком состоянии Астров поёт «Вдоль по Питерской». Прекрасно поёт, по-актёрски. У Игоря Черневича богатый бархатный тембр, и он с удовольствием «играет» низкими нотами, он словно наслаждается, «перекатывая» звуки в гортани. Это яркий и озорной, даже, можно сказать, отчаянный момент постановки.
Что важно в понимании развития сюжета в этом спектакле: и Сергей Курышев, исполняющий роль Ивана Войницкого, и Черневич-Астров — артисты, которым сейчас уже даже не по 55, они седые и не всегда выглядят как с иголочки, что особенно ощутимо рядом с действительно элегантной дамой Еленой Андреевной — Елизаветой Боярской. Это создаёт совсем другие отношения и понимание происходящего. Когда уже немолодые мужчины начинают с двух сторон внушать Елене Андреевне, что неправильно она живёт, что её муж стар, а ей надо влюбиться «в какого-нибудь водяного по самые уши», с её стороны это с трудом может восприниматься как флирт, это близко к нравоучениям, хотя сцена выходит комической. Над Войницким она доброжелательно посмеивается, несмотря на его, можно сказать, отчаянную навязчивость. Иная ситуация получается с Астровым. В одной сцене Елена Андреевна рассказывает Соне, как вышла замуж, что она тогда верила в подлинность своей любви к мужчине намного старше, но потом он очень быстро начал стареть и сейчас ей одно остаётся — ухаживать за больным капризным человеком. И тут же в следующей сцене возникает «химия» с Астровым-Черневичем, которого отличает от Серебрякова только то, что пузырьки с лекарствами пока он выдает, а не ему. Что это? Героиня росла без отца, и она ищет того, кто его заменит, забывая уроки личного опыта?
Профессор Серебряков Игоря Иванова выглядит ненамного старше Войницкого и Астрова, это подтянутый мужчина, только волосы его абсолютно белы. Возможно, он только прикидывается больным или сильно преувеличивает свои страдания — можно же поведение отставного профессора трактовать как страх потери: беспомощного она не бросит. Елена может понимать эту хитрость постаревшего мужа. Тогда в изоляции, в глуши, действительно, может возникнуть интерес к человеку пусть и немолодому, но крепкому, сильному, амбициозному, который занят делом, пусть он цинично-честен, но при этом сам проявляет интерес, а не запрещает последнюю доступную радость — музыку. Притом Елена ощущает притяжение к Астрову так внезапно, что даже не понимает, что Астров, склонившись над картой, перевернутой вверх ногами, ей рассказывает. И далее эти двое не могут оторваться друг от друга, но в возникшем чувстве больше не физиологии, а осознания, что ничего быть не может, что радость этого увлечения короткая, «ворованная», и никто не имеет права на неё. Не случайно чеховский Астров цитирует ироничные слова Паратова о себе из «Бесприданницы»: «Я тот самый “человек с большими усами и малыми способностями”» — он понимает, что он потенциальный разрушитель, хотя в разрушении обвиняет возлюбленную. Герой Черневича шутник, притом достаточно циничный. Додин здесь внёс новый комедийный момент: объятия Елены и Астрова увидел не только дядя Ваня, но при прощании их застал и Серебряков. И Елена-Боярская не скрывается, наоборот, она прямо смотрит в глаза удивлённому мужу, который вдруг ей, а не Войницкому, во всеуслышание заявляет: «Кто старое помянет, тому глаз вон», словно встретились две редакции пьесы и склеились вот так, абсурдно. Этот трагикомический момент вызывает смех и очень живое чувство горечи: только очень несчастные и неверящие в своё будущее люди могут так себя вести.
Что нам даёт такая возрастная трактовка Астрова и Войницкого? Если это мужчины в районе сорока, то это люди, которые могли бы ещё изменить свою жизнь, они молоды и полны сил. Но драма в том, что они ничего делать не будут, они похоронили себя заживо. Когда же «бунт» устраивают люди старше, седые, то это иное: это осознание, что ты не прожил свою жизнь и уже шанса нет. Войницкий жил для своего свойственника, в то время как тот успел дважды неплохо жениться. Пусть небольшое, но имя у него есть, и сделал это имя ему ты… Вот так за скучными делами и не заметил, что состарился, даже не родившись. И снова смешно и горько. Зависть, боль утраченных возможностей, рассыпавшиеся мечты — характерное самоощущение многих людей за сорок лет. Хотя — вот она — твоя жизнь, самая настоящая! У душистого сена, с добрыми хорошими людьми рядом. Не обязательно становиться героем, звездой, знаменитостью, но жить с открытыми глазами и видеть жизнь вокруг.
У некоторых зрителей остаётся сомнение в неслучившемся романе Астрова и Елены, похоже на такой же мезальянс, как и её брак, но Елена здесь оказалась катализатором переосмысления жизни, осознания потерь. И только нянька (Вера Быкова) и Соня (Екатерина Тарасова) стремятся сохранить народный подход к жизни, когда нет движения времени вперёд, только цикличность: в финале няня передаёт Соне свой тёплый платок — теперь они две утешительницы скорбящих над неслучившейся жизнью.
«Дядя Ваня» в постановке Льва Додина — мягкая печальная комедия, в которой смех глубже раскрывает трагизм ситуации, но при этом даёт возможность личного философского осмысления жизненных, архетипических ситуаций. Театр уже очень давно пришёл на смену философам.
Некоторым зрителям очень жаль героиню Елизаветы Боярской, кто-то вспомнил такой же неспешный и даже на удивление чем-то сходный по атмосфере спектакль Константина Богомолова «Три сестры» в МХТ (2018). Но многие зрители, которые ехали в Мелихово ради этого спектакля, заявили: «Мы ехали сюда за чеховским вайбом, и мы его получили!» Атмосфера чеховских пьес — особое явление, которое, похоже, можно занести в словарь. Хотя теперь это называется «вайб».
Автор: Ирина Пекарская