Все новости
Редакционный материал

Левитация

Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем рассказ Елены Кузьмичевой про память о детстве и предчувствие внешних и внутренних катастроф
20 июля 2018 13:25
Эгон Шиле «Левитация» Иллюстрация: Wikipedia Commons

На столе скопилась пыль. Я сгреб ее ладонями и отряхнул руки. Потом, придерживая край стола, начал медленно раскачиваться на стуле — старая привычка. Деревянные ножки слегка поскрипывали.

— Ты не видел мою расческу? — сестра появилась так неожиданно, что я едва не упал, но, удержав равновесие, вернул стул в вертикальное положение. — Красную, с металлическими зубьями.

Я нарочно не смотрел в ее сторону. Сестра постояла еще немного и, не дождавшись ответа добавила:

— Да, кстати… Я завтра переезжаю.

Я ждал этого со дня на день. Когда мир начинает рушиться, только Бог может это остановить. Но я — не бог. Поэтому я просто наблюдал, стараясь побороть страх. Пускай. Одна выдернутая карта, первая трещинка, мелкая червоточинка — верные предвестники конца. Вроде смотришь на них — кажется, ерунда, да и только. А мир тем временем рушится. Незаметно, неудержимо. Мир стягивается в точку, как будто его и не было.

Я прожил здесь всю жизнь. На последнем, шестнадцатом этаже дома из желтого кирпича, в самом конце улицы Космонавтов. Поначалу в квартире жили четверо: мама, папа и мы с сестрой.

Вера родилась на пять лет раньше меня. В детстве эта небольшая разница в возрасте казалась огромной. Было время, когда я слушался Веру беспрекословно, и чуть что — сразу просил у нее совета. Она выглядела так, словно никогда не ошибалась. Я вопрошал ее, как оракула: «Что мне надеть на прогулку?» Родителей не было дома. Взобравшись на табурет и деловито взглянув на градусник, Вера отвечала: «Еще холодно. Пожалуй, зимний костюм, свитер с оленями и зеленые носки». Я с радостью делал все так, как она сказала, и ответственность не давила мне на грудь тяжелым камнем. Я был беспомощен перед обыденной жизнью. Будучи вынужден решать этот нелепый вопрос — что надеть на прогулку? — я чувствовал себя так, словно попал в капкан. Зато я помогал сестре с математикой и писал за нее сочинения, тщательно подделывая почерк, прямо на чистовик.

Сестра не любила учиться, а я — любил. Знание давало мне опору, направление и равновесие. Взять хотя бы новые стулья, которые купили для нас родители, когда Вера пошла в пятый класс. Я не мог сесть на свой стул, пока не узнал, что он из себя представляет. Квадратные в сечении ножки, сиденье, обитое тканью, винты и маленькие гвоздики, две поперечные перекладины на спинке, покрытая лаком древесина. Только тщательно изучив устройство стула, я смог доверить ему свое тело. А сестра плюхнулась сразу, как ни в чем ни бывало, и, глядя на меня свысока, усмехнулась:

— Трус.

— Вот поймаю паука, — пригрозил я, — и посмотрим, кто из нас трус.

Впрочем, тогда я был уверен, что сестра боится пауков, просто потому что ничего о них не знает. Желая помочь, однажды я объяснил ей, что эти крошечные животные из отряда членистоногих питаются мелкими насекомыми.

— Но ты-то — не насекомое! — убеждал я Веру. — Значит, бояться нечего.

— С чего ты взял, что я — не насекомое?

Едва заметив паука, сестра до сих пор вскрикивает и зовет на помощь.

Родители достроили коттедж три года назад. Мне тогда исполнилось шестнадцать, а сестре — двадцать один. По плану, я должен был переехать за город вместе с ними, а Вера — остаться в квартире за хозяйку. Но, когда родители приказали собирать чемоданы, я заперся у себя в комнате и начал переставлять вещи на письменном столе: лампу на тонкой ножке, подставку для книг, стаканчик с карандашами, стопку учебников, спичечный коробок с огрызками ластиков, баночку с мелкими монетами, сломанный будильник, погнутый гвоздь, серый камень, засохшую ветку… Мне казалось, если найти верную комбинацию и расставить предметы в единственно правильном порядке, то все будет как прежде, и мы никуда не переедем. Нужно только найти точку равновесия, положить камень — слева, а коробок — справа, слегка перемешать карандаши, чтобы красный, самый длинный, высился строго по центру, не опираясь на край стакана…

Я не знал, как объяснить маме с папой, что люблю дом больше, чем их — так, чтобы родители не обиделись. Про дом я знал все, а про них — по-прежнему слишком мало. Ни факты биографии, ни годы совместной жизни не дают права утверждать, что действительно знаешь человека. Он всегда как бы запеленат в тайну, всегда неприступен, особенно если кажется прозрачным.

В конечном счете, мне разрешили остаться с сестрой. В отличие от матери, Вера никогда не мыла полы и окна, не варила суп с фрикадельками, не протирала стол скомканным лоскутком ткани. Она не оставляла в кресле раскрытую книгу, как это делал отец, уходя спать.

Отсутствие родителей было слишком навязчивым и очевидным. Я ощущал его то как открытую рану, то как пугающую пустоту, которая непременно должна заполниться чем-то новым. Чем-то таким, о чем я ничего не знаю. Иногда я представлял невидимые силуэты родителей, шагающие из комнаты в комнату, и ненадолго спасался иллюзией их присутствия. Но вот вилка падала у меня из рук, хлопала дверь, пищала микроволновка — и воздушные формы расплывались. Дрожала пустота. И дрожь, похожая на озноб, передавалась моему телу. Но это было только начало.

Потом у сестры появился парень. Они познакомились в университете и начали встречаться, когда учились, кажется, на третьем курсе. Вера собиралась стать орнитологом и открыть птичий заповедник. Ее парень, похоже, мечтал о том же. Он появлялся у нас после обеда и всякий раз садился именно на мой табурет. Он пил из моей кружки, пока я не унес ее в свою комнату. Сестра удивлялась:

— Почему ты не любишь Виктора?

— Он вытирает руки моим полотенцем…

— Переезжай к родителям.

— Если у человека вырезать из груди сердце и пересадить в цветочный горшок, как думаешь, что прорастет?

— Акация, — засмеялась Вера. Она подумала, это какая-то шутка.

— Я никуда не перееду.

Несколько раз Вера принималась рассказывать мне про лирохвоста — странную птицу из отряда воробьиных. Сестра где-то прочитала, что эта птица умеет в точности копировать голоса людей и другие звуки, вплоть до включенной бензопилы или автомобильной сигнализации.

— Нам бы пригодился лирохвост, — сказал я сестре. — Он мог бы говорить голосами родителей и шуметь, как дождь.

Если честно, я никогда не чувствовал себя свободным — отъединенным от действительности границами своего тела. Все, что меня окружало, постепенно становились частью меня самого — необходимой частью, как рука или нога, лишившись которых, непременно становишься инвалидом. Я крепко врос в реальность. Корни вырастали по всему телу и со временем становились все тверже и длиннее. Я пророс в свой дом и бился внутри него, как живое сердце, сгорбившись за письменным столом, натачивая карандаши перочинным ножом и без конца меняя местами предметы. Школьные коридоры, серый корпус университета, чужие квартиры, куда приглашали меня друзья, кинотеатры, торговые центры — безликие здания, помещения без души. Я не мог укорениться в них, сколько ни старался, и, выходя из дома, становился словно бы не собой — текучим, лишенным опоры, практически бестелесным. Я тек по городу, не оставляя следов, и лишь вернувшись, лишь закрыв за собой дверь, вновь становился цельным и плотным, подлинным человеком.

— Тебя с места не сдвинешь, — как-то заметила Вера. — Надо бы выбросить старый шкаф, но я пока не трогаю. Знаешь, почему? Мне кажется, ты завопишь от боли. Выходит, уйти должна я, а не ты. На днях поговорю с родителями.

— Я тебе мешаю?

— Нет. Но все меняется...

— Неправда.

— Все каждую секунду становится не таким, как прежде.

Она переехала к Виктору, как только окончила университет, а перед этим — разобрала-таки старый шкаф и выбросила доски. На полу, где он стоял, остались четыре вмятины от ножек.

В квартире стало одним невидимым силуэтом больше. Теперь — трое. Они уже не расплывались в воздухе. Нет, они плавали в нем, как раны, которые нужно зашить, как пустые полости, которые должны быть заполнены. Но я не мог. Когда мир начинает обваливаться, как ветхое здание, только Бог может вернуть все на свои места и расставить в верном порядке.

Я научился варить суп и каждое воскресенье устраивал генеральную уборку. Бережно стирая с поверхностей пыль, я возвращал всему первозданный облик. Мокрой тряпкой исследовал квадраты линолеума, один за другим, огибая ножки стульев и столов... Закончив, отдыхал, подолгу стоя на балконе, облокотившись на раму распахнутого окна и созерцая свою Вселенную — точнее, все то, что от нее осталось. Пять берез и ржавые карусели, пологую детскую горку, дома, плотной стеной обступившие двор, подвижные ветви ивы, десять фонарей и низкие красные ограды, вдоль которых по вечерам выстраивались автомобили.

Двор начинал оживать в шесть утра. Девушка с рыжими волосами шла выгуливать таксу; бородатый старик вел на поводке дряхлого немецкого дога с длинными, выгнутыми колесом ногами. Мужчина, жилец соседнего дома, открывал на балконе окно и курил, неподвижно уставившись вдаль. Дворник скреб лопатой снег или царапал асфальт метлой. Потом, когда восходило Солнце, стайка голубей летала над двором по кругу, неизменно против часовой стрелки. Чаще всего я смотрел не на птиц, а на их тени, скользящие по земле. В двенадцать звонила мама, а вечером, около восьми — сестра. Отец не звонил никогда.

По воскресеньям Вера приходила в гости. Она смотрела на меня, как на больного. Она приносила апельсины и вафли с шоколадной начинкой. Мне хотелось взять ее за плечи и встряхнуть что было сил. Вытряхнуть из ее взгляда это жалкое сочувствие.

Вера открывала форточки, поливала цветы и заваривала чай с мелиссой. Мы садились по разные стороны стола и говорили о мелочах. Она рассказывала про лирохвостов и свиристелей, про Виктора и своих подруг, про то, как искала себе туфли и в конце концов купила их в магазине, возле которого щебетали воробьи. Порой она пыталась дать мне какой-нибудь совет. Но я уже не был тем мальчиком, который слушается беспрекословно. Я спрашивал:

— Чего ты добиваешься?

— Ничего, — Вера смотрела на меня, чуть наклонив голову вбок, как глупая птица.

Я размешивал в чае сахар, стараясь делать это так, чтобы ложка ни разу не стукнулась о край кружки.

— Ты не умеешь левитировать, — заявила сестра.

— Вот так открытие! — я выпустил ложку из рук, и она громко звякнула, коснувшись прозрачного дна. — Ты, можно подумать, умеешь?

— …Живешь, как птенчик, замурованный в скале. Ни одного взмаха сделать не можешь. Каждая вещь видится тебе мертвой. Ты как будто хочешь изучить ее от и до, раз и навсегда закрепить каждый атом на своем месте, а потом где-то между ними умудряешься втиснуть еще и себя. Ты убиваешь вещи… Я знаю, так спокойней. Но ведь это не жизнь.

— А что же, по-твоему, жизнь?

— Не знаю. И ты тоже. Иногда, хотя бы изредка разрешай себе ничего не знать о мире. Попробуй уважать его тайны. Не препарировать — доверять.

— Ненавижу, когда меня учат.

— Глупенький, — Вера улыбнулась своей подкупающей, наивной улыбкой и, помолчав, добавила: — Так учатся левитировать.

— Что, летать без крыльев?

И снова звонила мать, и снова уезжали с парковки автомобили. Тени голубей летели против часовой стрелки…

За исключением невидимых, плавающих пустот, моя Вселенная, казалось, работала без сбоев, как отлаженный, навсегда заведенный механизм — но это только казалось. То и дело я замечал те самые мелочи, с которых все начинается. Вмятины в линолеуме на месте бывшего шкафа, сломавшуюся дверную ручку, наспех задернутую и перекрученную штору. Я расправлял ткань и старательно чинил дверь, но меня не покидало ощущение подвоха и какой-то подлой, скрытой неисправности.

В четверг, я точно помню, что это был четверг, во двор так и не прилетели голуби. Я долго ждал их на балконе. Мужчина из дома напротив четырежды вышел на перекур, но голуби так и не прилетели. Стоя у окна с чашкой кофе, я машинально искал глазами их тени на земле — и не было никаких теней.

Последней каплей стал кусок обоев. Глядя в потолок, я тихо лежал на кровати, когда один из обойных листов с неясным шорохом, похожим на шелест перьев, мягко отошел от стены и свернулся в маленький свиток.

Я ждал, что случится что-то еще. Может быть, по стене побежит трещина, или провалится пол, или прозвучит взрыв… Но нет: ничего. Ни взрыва, ни мерзкого шелеста. Плотная тишина, в которой, казалось, ходит кто-то невидимый. Казалось, я вот-вот услышу шаги невидимых ног или тот мягкий звук, с которым скользит по стене ладонь. Я узна́ю в этих звуках родителей и Веру, которые мне врали, все время врали. Они говорили, что переехали, и напоказ собирали свои чемоданы. Они уверяли, что я — один, а на самом деле всегда оставались рядом, шелестели, скользили, шуршали своими ладонями, исподволь разбирая мою Вселенную, как скрипучий шкаф. Еще секунда — и она разлетится вдребезги... Нет, нет. Все тихо.

Я не мог больше ждать и отыскал в кладовке жидкость для розжига. В прошлом году Вера купила ее на пикник, но с собой так и не взяла. Я отвинтил присохшую к бутылке крышку и вылил содержимое на бежевый диван, стоявший, как прежде, в углу гостиной. Затем я нашел спички. Они тоже лежали на месте — возле плиты, в коробке из-под плавленого сыра. Все было на своих местах, но — слишком поздно.

Диван горел мирно, без сожалений. Так мог бы умирать человек, который превратил свою судьбу в шедевр. Я смотрел на него, сидя в углу комнаты, пока не начал задыхаться от дыма. Потом, зашнуровав ботинки, вышел на лестничную клетку и позвонил соседям. Две двери открылись синхронно по обе стороны от меня. Две полных женщины, одетые в домашние халаты, втянули носом воздух и поняли все без слов. Но на всякий случай я сказал им:

— Уходите. У меня в квартире пожар.

— Боже мой, дети! — всполошилась первая. — Бегите скорее на улицу!

— Ты вызвал пожарных? — осведомилась вторая.

— Нет, — разумеется, я не вызвал пожарных. Мой дом должен успеть сгореть, прежде чем они приедут. Он должен исчезнуть вместе с рыжеволосой девушкой и таксой, и немецким догом, вместе с голубями и курильщиком, который распахивает на балконе окно. Все должно исчезнуть. Невидимые пустоты должны наполниться огнем. И я, даже выбежав из дома, не сбегу от этого пламени, ведь я — сердце дома. Сердцу доверять нельзя — так говорил отец. Наверное, поэтому он так ни разу и не позвонил мне.

— Иди, я сама вызову… Да иди же!

Я спустился по лестнице и, едва оказавшись во дворе, увидел, что голуби вернулись. Почему теперь, почему не полчаса назад? Как ни в чем не бывало они копошились у клумбы. Какая-то девочка кормила голубей семечками подсолнуха, бросая их из горсти, как сеятель. В соседнем доме хлопнуло, закрывшись, окно. Я прошел мимо четырех берез и, остановившись возле пятой, стал смотреть себе под ноги. Где-то рядом без конца пищал домофон. Люди выходили из дома один за другим и переговаривались между собой. Я поймал себя на том, что не понимаю их языка. И грудная клетка наполнилась дымом. Я не мог дышать ни ртом, ни носом, и поэтому, казалось, делал это всем телом. Не разрешая мне умереть, воздух просачивался сквозь кожные поры. Где-то внутри стремительно вырастало горящее дерево. Оно должно было испепелить меня. Ведь тот, кто не удержался от зла и уничтожил все, что любил, не может быть спасен. Он должен сейчас же искупить свою вину смертью. Я почувствовал, что вот-вот умру, и, по правде говоря, очень этого хотел. Но в тот самый момент, момент самой сильной боли, горящее дерево вдруг куда-то пропало.

Мое тело стало тихим и легким. Я взглянул себе под ноги и заметил, что стою в воздухе, в нескольких сантиметрах над землей, так, словно подпрыгнул и не вернулся. Прежняя Вселенная развеялась бесшумным пеплом, и на ее месте уже дышал другой мир, где все вещи и люди, планеты и атомы стояли на своих местах и в то же время двигались — и вправо, и влево, и вверх, и вниз, и... Каким-то чудом они двигались во все стороны одновременно, летели по часовой стрелке и обратно, замирали и кружились волчками, падали и взлетали, и, подобно лирохвосту, говорили всеми голосами разом.

— Я дома, — то ли сказал, то ли подумал я. И кто-то ответил мне:

— Да.

Читайте также
Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем фрагмент романа Селесты Инг «И повсюду тлеют пожары» (выходит в издательстве Phantom Press) — это тревожная, почти зловещая медитация на тему материнства и герметичности семьи
Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем новый текст Лиды Юсуповой из цикла «Приговоры», все слова которого взяты из приговоров российских судов
Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы продолжаем публикацию текстов из архива Александра Альтшулера (1938—2014), более всего известного благодаря ленинградскому «самиздату». При жизни вышло две его книги: «Неужели всегда ряд за рядом» и «Я не знаю себе имени»