Марианна Гейде: Соловьев и Сатана

Редакционный материал

Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем новые тексты Марианны Гейде, рожденные на стыке прямой критики реальности и притчи

30 Сентябрь 2018 7:44

Забрать себе

Иллюстрация: Culture Club/Getty Images

Две истории о духах

1

Когда все уже давно перешли на цифру, А. продолжал пользоваться пленочным аппаратом. В ответ на сдержанное удивление спрашивающих, он всегда отговаривался тем, что, дескать, пленка лучше сохраняет дух. Поскольку фотографии, которые он делал, были умеренно хороши, спрашивающие обычно на этом успокаивались и иногда вешали фотографии А. у себя в домах. Но как-то В., который по молодости лет и общей восторженности во всем стремился дойти до самой сути, пристал к А. — что, дескать, значит «сохраняет дух»? Какой такой дух? А., которому, видимо, польстило такое внимание к его деятельности, для порядку поломался, а потом, как бы сдаваясь под напором неумеренного любопытства, достал альбом — довольно увесистый — и показал В. ряд занятных снимков. «Видите? — сказал он с торжеством, — цифра такое не фиксирует. Цифра бессильна запечатлеть дух». В., несколько обескураженный, пробормотал: «Это, наверное, помехи. Дефект при печати». «Сам ты дефект», — разозлился А. и захлопнул альбом с порядочным стуком.

2

«Этот лес священный, лучше не ходите туда», — предупредили В. Заинтригованный, В. все ходил вокруг да около леса, пока, в конце концов, не решился нарушить запрет и не вступил на загадочную территорию. Лес был как лес, смешанный, достаточно разнородный и как будто росший не сам по себе, а согласно какому-то не вполне ясному, но явно присутствовавшему плану. Многие деревья были украшены истрепанными ленточками, какими-нибудь вещичками, гирляндами. «Похоже на какое-то языческое святилище», — подумалось В. Редко-редко встречались в лесу люди, они стояли рядом с деревьями, что-то бормотали или просто молчали. Некоторые сидели в корнях, предаваясь размышлениям. Внезапно кто-то тронул В. за рукав. В. вздрогнул. «Пришли все-таки, — сказал N. с легким укором, — ну тогда ведите себя осторожно, не курите, не ешьте и не пытайтесь здесь ничего сорвать». «Это святилище?» — поинтересовался В. шепотом, почувствовав важность места и момента. «Ну, в общем, можно и так сказать, — ответил N. — Функционально это кладбище».

Соловьев и Сатана

Соловьева все допекло и он решил продать душу Сатане. Вызвал Сатану.

— Вы что, всерьез полагаете, что ваша душа чего-то стоит? — саркастически поинтересовался Сатана. — Сейчас какой век на дворе-то?

— Ну, так заберите, — попросил Соловьев. — Не могу больше, сил нет с этой, как ее, душой.

— Это раньше можно было сказать «так заберите», — строго сказал Сатана, — при развитом социализме. А теперь вы должны мне заплатить за удаление души. Потому что теперь уж не развитой социализм, — и назвал такую сумму, что Соловьев присвистнул.

— Нет, у меня нет таких денег, — вздохнул Соловьев.

— Свистеть надо меньше, — еще строже сказал Сатана, — с вас теперь за ложный вызов... — и назвал другую сумму, поскромнее. Но у Соловьева и такой суммы не оказалось.

Интересная смерть

Инвалид Волочков грелся на солнышке как ящерица. Девочка лет пятнадцати с брезгливым любопытством разглядывала это человеческое ископаемое.

— Какой же вы жалкий, — воскликнула девочка с наигранным ужасом.

— Не жалуюсь, — соврал инвалид.

— Вам и жаловаться не надо, и так по вам все видно.

— За погляд денег не берут, любуйся на здоровье, — огрызнулся инвалид. На самом деле его тошнило, поскольку накануне он сильно перебрал.

— Хочется сделать вам что-нибудь хорошее, — сказала девочка, — давайте я у вас отсосу.

— Это самый странный способ кого-нибудь унизить, который мне встречался. Я, пожалуй, воздержусь.

— Тогда давайте я вас убью. Это будет с моей стороны акт милосердия.

— Девочка, с какой Луны ты упала? Тебя что, из дурдома выпустили? — инвалид понемногу начинал сердиться.

— Нет, — серьезно ответила девочка, — я совершенно здорова. Чего не скажешь про окружающий мир. Я просто пытаюсь его сделать немного лучше. Думаю, без вас он будет лучше. К тому же, вы не можете убежать — у вас и ног-то нет.

— Ты права, ног у меня нет. Так в них правды нет. Правда — она вот где, — (инвалид прижал руку в область сердца).

— Многие думают, что зорко только сердце. Так вот, они заблуждаются, — серьезно произнесла девочка, после чего достала моток провода и принялась душить вяло отбивающегося инвалида Волочкова. Завершив это непростое дело, она вздохнула с облегчением и произнесла, ни к кому особо не обращаясь:

— Ну вот, мир стал еще чуть-чуть лучше. Надо было соглашаться на первое предложение. Инвалид Волочков смотрел невидящими широко раскрытыми глазами. Если бы он мог говорить, то сказал бы что-то вроде «какая интересная смерть». Но он не мог.

Город без названий

В этом городе не было ни названий улиц, ни номеров домов, потому что те, кто в нем родился, и так знали, где что, а кто не знал, тому и знать незачем. И гласные звуки они на бумаге не записывали, потому что те, кто знают язык, и так поймут, что за слово, а кто не знает, тем же хуже. Что до приезжих, то их все равно, как луна мотыльков, притягивало расположение города и его причудливая архитектура, так что нередко можно было встретить одного из них, с потерянным видом блуждающего по узким изогнутым улочкам, точно крыса в лабиринте. Местные были сдержанно-любезны и на просьбу указать дорогу пускались в пространные объяснения, из которых приезжий, однако же, мало что мог уразуметь, потому что указания вроде «поверните возле дома гробовщика и пройдите направо, пока не дойдете до дома, где три года назад хозяев зарезали» ничего ему не говорили.

Бессмертие души

Их ученые доказали, что душа существует и бессмертна. Она вселяется в человека в момент его рождения, с первым вздохом. Точнее, так: когда человек приходит в этот мир, десятки душ стекаются к постели роженицы и всякая норовит занять свое место в тщедушном тельце. Они пихаются, теснят друг друга, и, верно, сильно бы увечились, если бы только душа по природе своей не была бы неразрушима и не могла потому претерпевать никакого ущерба. Редко-редко две, а то и три души вселяются в новорожденный плод одновременно, и такой человек вырастает безумным, но, как правило, на одно тело приходится одна душа. Дальше человек растет, обретает сознание себя и память, научается думать и чувствовать, а душа пребывает в нем невозмутимой, и, что бы человек ни пережил, душе от этого не холодно и не жарко: она взирает с высоты своего бессмертия на жалкие человеческие потуги и только посмеивается. Иной человек чувствует в себе душу и алчет ее, но большинство просто ее не замечают. Или, может быть, замечают как нечто в себе самом чужеродное, неудобное и пугающее, но предпочитают об этом не думать, иные же, напротив, все пытаются тронуть ее, как трогают шатающийся зуб языком, желая проверить — на месте ли, но душа чуждается таких прикосновений. Когда человек умирает, душа покидает его тело, как дом, который более не годен для жилья. По сути своей душа — паразит. Никто не знает в точности, для чего душе человек с его телом, некоторые полагают, что для нее человеческая жизнь — что-то вроде книги или похода в театр: душа с интересом следит за развитием событий, поглощая человечьи чувства и ощущения, которые сама испытывать не способна по причине своей бестелесности. Правда, жизнь большинства людей довольно скучна. Другие думают, что душа питается человеческими страданиями, и чем больше страданий, тем лучше себя чувствует душа. Целые секты составляют люди, которые нарочно лишают себя всяческих благ и причиняют себе увечья, чтобы угодить душе. Зря они это делают: душа-то, может, и бессмертна, а люди-то смертны, и, угождают ли они душе, или плюют на нее, — на их собственной участи это никак не скажется. Если и есть в человеческой жизни какая-либо польза с точки зрения душ, то лишь как у пастбища для скота или плода для червя, обитающего в нем. Собственно, человеческая жизнь со всеми ее перипетиями, страстями, заслугами и поражениями душам попросту не интересна.

Стеклянный шар

В стеклянном шаре, вечно торчавшем на столе, когда его встряхивали, вместо снега шел дождь, а если тряхнуть посильнее, то бывало и чиркало молнией, раздавался тихий грохот, крохотные, точно тли, жители в страхе разбегались, голорукое кривое деревце вспыхивало синим огоньком и слабо тлело и шар начинал мерцать в темноте, а если на него падал свет, то вскоре занималась внутри его маленькая радуга — чего, впрочем, давно уже никто не делал и занятная вещица знай себе скучала и собирала пыль, так что если бы тли внутри нее затеяли столпотворение, желая дотронуться до тверди небесной, то владельцы, верно, и не спохватились бы.

Лишай

— Ну, положим, вы видите человека, у него лишай. Вы знаете, что это не его вина, что у него лишай. Что он заслуживает сочувствия. Что неплохо бы ему, что ли, сходить к врачу и что-то сделать со своим лишаем. Но при этом вы не хотите до него дотрагиваться. Даже рядом с ним находиться вам тяжело. Примерно так это и происходит.

— А у вас самого, — рассердился Васенька, — по-вашему, нет лишая?

— Есть, — с готовностью закивал Бобер, — еще как есть, половина башки заплешивела. Вот же я и говорю, держитесь от меня подальше, маленькое недоразумение.

— Ладно, — чуть успокоился Васенька, — раз у всех лишай, так почему бы вам всем не взять и как-то не объединиться, ну, не помочь друг другу?

— Много ты смыслишь в лишаях? — вспылил Бобер, — Ты думаешь, он один на всех, что ли? Да их, чтоб ты знал, столько же видов, сколько видов зверей, и еще несколько. И если два лишая сойдутся на одной шкуре — начнут войну не на жизнь, а на смерть, пока один какой-нибудь не победит. А еще хуже того — скрестятся промеж собой, и будет еще один, новый вид лишая. Да вот у меня тут целая коллекция, далеко не полная, но одного взгляда на нее тебе хватит, чтобы понять, насколько это сложная вещь — лишай.

Тут Бобер извлек откуда-то полную пригоршню пробирок и широким жестом выложил их перед Васенькой. Васенька только глянул на них, и его как ветром сдуло. Бобер удовлетворенно обратился к пустоте:

— Ну вот, еще одного человечка спровадили. Может, рано спровадили. А вдруг у него какой-нибудь новый лишай, какого мы еще не видели?

Пустота гулко ухнула, как бы соглашаясь.

Суперлуние

Назавтра обещали суперлуние. Жители внимательно следили за новостями. В последние несколько лет небо было богато на события: то солнечное затмение, то лунное, то метеоритный дождь какой-нибудь. Правда, наблюдать все эти любопытные природные явления никто не мог — небо постоянно затягивали тучи, точно у него был насморк, так что и обычное-то солнце доставалось редко-редко, точно подачка. Тем не менее, жители чутко прислушивались к сообщениям о движении небесных тел, делились ими, предвкушали и незадолго до назначенного времени начинали волноваться, а когда ожидаемое событие, предположительно, начиналось, приходили в приподнятое настроение, как будто и вправду что-то видели. Им нравилось чувствовать, что они живут на планете, а планета вращается в космосе. От этого они делались крошечными-крошечными и их повседневные дела и заботы отступали на второй или третий план, переставали их тревожить, потому что по сравнению с суперлуниями это все был вздор, а не заботы.

Каменные жуки

— А это, — сказал старик, отодвигая занавеску, сплетенную из каких-то стеблей, — у нас святая святых. За занавесом скрывался небольшой чуланчик, посередине которого был водружен огромный камень, обтесанный в виде жука с непонятными письменами на крыльях.

— Каждому жителю деревни, будь то мужчина или женщина, здоровый или больной, вменяется в жизни сделать хотя бы одного такого жука. И зарыть его в землю.

— Это какой-то магический ритуал? — поинтересовался ученый.

— Ага, магический, — засмеялся старик, — раз в несколько лет приезжают сюда люди из города, начинают в земле ковыряться, находят жука или двух и большие деньги нам за них отваливают. Мы сперва для вида отказываемся, де это земля наших предков, и жуки тоже предкам принадлежат, но потом скрепя сердце соглашаемся. Последние полста лет наша деревня только на жуках и вытягивает.

— И что ж, ученые до сих пор не раскрыли подделку? Быть такого не может!

— Ученые на них и глядеть не хотят. Те, кто ездит — это чудаки, энтузиасты. Или просто дураки. Один только был до того сумасшедший, что целую лабораторию открыл на собственные деньги, чтобы доказать, что жуки подлинные. И доказал! Но другие ученые ему не поверили и правильно сделали. 

— Зачем же вы мне-то об этом рассказали, — ученый заподозрил недоброе.

— Затем, — лукаво ухмыльнулся старик, — затем, — и вынул из-за спины небольшую кирку.

Тайна

Зябликов пришел к Кошкину. Сказал: «Можно я доверю вам тайну?». «Нет, — ответил Кошкин, — у меня хранится уже столько чужих тайн, что для своих места не хватает. Приходится жить без тайн, а это так скучно». «Моя совсем маленькая, — упрашивал Зябликов, — вы ее даже не заметите!» «Если она такая маленькая, то я могу ее случайно вынести вместе с сором из избы», — не поддавался Кошкин. «И это ненадолго, — заверил Зябликов, — до следующего ноября. Потом выносите куда хотите». «Ладно, — вздохнул Кошкин, — если до следующего ноября, то, пожалуй, могу подержать. А то, знаете ли, некоторые оставляют свои тайны и забывают про них, потом они начинают портиться и от них жутко воняет». «Превосходно!» — обрадовался Зябликов и торжественно прошептал на ухо Кошкина свою тайну.

Счастье

Привалило как-то Трифонову счастье. Ну, может, не счастье, а так, счастьице. Но Трифонов и такому повороту был рад. Хранил Трифонов свое счастье, никому не показывал и никому о нем не рассказывал. Как-то неудобно: вокруг у всех все плохо, а у него, видите ли, счастье. Так что Трифонов, наоборот, все только ныл про то, как у него все плохо, чтобы не выделяться из окружающей среды. И все выказывали ему умеренное сочувствие, потому что в наше время как оно устроено? Ты выказываешь сочувствие, и тебе в трудный час кто-нибудь выкажет. Так и перебивались. Однако в один черный день не выдержал Трифонов, выпил лишнего и разболтал про свое счастье Семенову. А Семенов — Пыльникову. А Пыльников — Клавдии. А Клавдия всему свету. Собрались тогда люди, убили Трифонова, а счастье его обобществили, так что каждому досталось по чуть-чуть, но лучше никому от этого не стало. А какая из этого мораль? А мораль такая: пьянство — зло, и так ему и надо, Трифонову этому.

Читайте также

Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем новые тексты Нины Хеймец. Каждый из этих текстов — как путешествие. Чаще всего — путешествие от знакомого к незнакомому, от хорошо известного к абсолютно фантастическим ракурсам в лучших традициях магического реализма
Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем новые тексты Галины Рымбу

Новости партнеров

Публикуем эссе из книги Кирилла Кобрина «На руинах нового». Наша эпоха, которая сама себя назвала новой, то ли закончилась, то ли подходит к концу. Остается лишь наблюдать, как еще недавно возведенные идеологические, культурные, философские конструкции медленно разрушаются, обнажая свою структуру
Читайте лучшие текста проекта Сноб в Телеграме
0 комментариев

Хотите это обсудить?

Войти Зарегистрироваться