Все новости

Редакционный материал

Эка Курниаван: Красота — это горе

Каждую неделю Илья Данишевский отбирает для «Сноба» самое интересное из актуальной литературы. Сегодня мы публикуем фрагмент книги Эки Курниавана «Красота это горе» (выходит в издательстве Phantom Press). Роман сплав истории, мифов, сатиры, семейной саги, романтических приключений и магического реализма. Жизнь Деви Аю и ее четырех дочерей — это череда ужасающих, невероятных, чувственных, любовных, безумных и трогательных эпизодов, которые складываются в одну большую историю

25 Ноябрь 2018 13:23

Иллюстрация: East News

Перевод: Марина Извекова

Воскресным мартовским днем Деви Аю встала из могилы спустя двадцать один год после смерти. Пастушонок, спавший под плюмерией, со страху обмочился и поднял крик, а все четыре его овцы бросились врассыпную меж каменных и деревянных надгробий, будто за ними гнался тигр. Началось все с шума из заброшенной могилы — могила была безымянная, но все знали, что покоится там Деви Аю. Умерла она в пятьдесят два, а двадцать один год спустя воскресла, и с тех пор все потеряли счет ее годам.

На крик пастушонка сбежались жители соседних домов — кто с ребенком на руках, кто с метлой. Запыленные от работы в поле, подоткнув полы саронгов, сходились они под вишнями, ятрофами и бананами. Подойти близко никто не решался, просто слушали звуки из могилы, как слушали по понедельникам на рынке крики торговца снадобьями. Зрелище было страшное, но толпа от души наслаждалась, а ведь случись любому из них увидеть подобное в одиночку — пришли бы в ужас. Все даже ждали какого-нибудь чуда, не просто шума из могилы, ведь покойница в войну была подстилкой под японцами, а кьяи1 всегда учил, что тех, кто запятнал себя грехом, в загробном мире непременно ждет кара. Наверняка это ангел-мститель бичевал свою жертву, но публика вскоре заскучала и стала ждать еще какого-нибудь чуда, хоть маленького.

А когда дождались, то изумлению не было предела. Содрогнулась и разверзлась земля, будто на дне ямы взорвалась бомба, вызвав небольшое землетрясение, а заодно смерч — и пригнулась трава, попадали могильные камни, а из-за пыльной завесы вышла старуха с лицом застывшим и негодующим, одетая в саван, будто вчера похоронили. Люди в ужасе разбежались, точь-в-точь как незадолго до того овцы, и крики отзывались эхом в далеких горах. Одна женщина со страху швырнула в кусты младенца, а отец стал вместо ребенка укачивать связку бананов. Двое залегли в придорожной канаве, несколько человек рухнули без чувств на обочину, а остальные бросились прочь, да так и бежали пятнадцать километров без передышки.

Деви Аю, удивленно озираясь посреди кладбища, лишь откашлялась тихонько. Верхнюю пару узлов савана она уже развязала и взялась за нижние, чтобы освободить ноги. Волосы у нее отросли до земли, как у сказочной девы; тряхнула головой — заструились на ветру, поблескивая, будто черные водоросли в толще речной воды. Кожа ее, хоть и изрезанная морщинами, сияла белизной, а ожившие глаза наблюдали с любопытством, как понемногу выходят из укрытий зеваки, — половина тут же опять разбежались, остальные попадали в обморок. Деви Аю посетовала про себя: вот злые люди, похоронили ее заживо!

Первая мысль ее была о ребенке — тот, конечно, давно уже вырос. Умерла она двадцать один год назад, спустя двенадцать дней после родов, родилась у нее безобразная девочка, до того безобразная, что повитуха сперва приняла ее за ком дерьма, ведь между двумя отверстиями расстояние меньше мизинца. Но младенец сморщился, заулыбался, и повитуха убедилась, что перед ней человек, и сказала матери, лежавшей без сил на кровати и не изъявлявшей ни малейшего желания взглянуть на ребенка, что родился он здоровым и жизнерадостным.

— Девочка, да? — спросила Деви Аю.

— Да, — кивнула повитуха, — как и три старшие.

— Четыре дочери, одна другой краше, — отвечала Деви Аю в крайнем недовольстве. — Мне впору публичный дом открывать. Скажи же, и эта красавица?

Туго запеленатая девочка пискнула, завозилась у повитухи на руках. Сновала туда-сюда служанка, выносила окровавленное тряпье, выбрасывала послед, и с минуту повитуха молчала, ведь не назовешь же красивым младенца, похожего на черный ком дерьма!

Будто не услышав вопроса, сказала она:

— Лет вам уже немало, вряд ли вы сможете кормить грудью.

— Верно. Меня три старшие до дна высосали.

— Да еще сотни мужчин.

— Сто семьдесят два мужчины. Старшему девяносто, младшему двенадцать, свежеобрезанный. Всех как сейчас помню.

Девочка снова пискнула. Надо искать кормилицу, сказала повитуха. А если не найдем, то искать молоко — коровье, собачье, да хоть крысиное.

— Да, надо, — отвечала Деви Аю.

— Бедная крошка, — вздохнула повитуха, глядя в жалкое личико.

Слов не было, чтобы его описать, но про себя она подумала: исчадие ада, проклятое с рождения. Кожа черная, как у сгоревшего трупа, тело все искореженное. Нос не нос, а розетка электрическая. Рот будто щель у свиньи-копилки, уши как ручки у кастрюли. Пожалуй, не сыщешь на свете создания противней несчастной малютки; будь я на месте Бога, думала повитуха, лучше убила бы ребенка, чем оставлять в живых, жизнь будет глумиться над ней немилосердно.

— Бедная крошка, — повторила повитуха, собираясь на поиски кормилицы.

— Да, бедная крошка, — отозвалась Деви Аю, ворочаясь с боку на бок. — Как только я не старалась тебя убить!

Разве что гранату не глотала — разнесло бы в клочки мою утробу, вот и весь сказ! Ах, бедное проклятое дитя, — проклятые, как и злодеи, страсть как живучи!

Повитуха вначале прятала лицо младенца от набежавших соседок. Но едва она сказала, что ребенку нужна кормилица, те, расталкивая друг друга, стали подбираться ближе — все, кто знал Деви Аю, любили поглядеть на ее красивых деток. Повитуха, не устояв перед натиском, дала-таки отдернуть с лица девочки пеленку, и когда все закричали в невыразимом ужасе, она улыбнулась: сами, мол, виноваты, я как могла прятала!

Когда страсти поулеглись и повитуха торопливо ушла, соседки так и остались торчать на месте с бессмысленными лицами, будто у всех разом память отшибло.

— Убить ее, и дело с концом, — сказала одна из женщин, та, что опомнилась первой.

— Я уже пыталась, — ответила Деви Аю, представ перед гостями в измятом домашнем платье, с тряпицей вокруг живота, растрепанная, будто чуть не угодила быку под копыта.

Соседки глядели на нее с жалостью.

— Правда, прелесть? — спросила Деви Аю.

— Ммм… да.

— Нет страшнее проклятия, чем дать жизнь красивой девочке среди похотливых кобелей.

Все молчали, только смотрели на нее сочувственно, зная, что это ложь. Розина, немая девушка-горянка, что давно прислуживала Деви Аю, повела ее в ванную, где уже приготовила горячую воду. Пока Деви Аю грелась в ванне с душистым желтым мылом, немая служанка умащивала ей волосы маслом алоэ. Среди хаоса лишь немая хранила спокойствие, притом что знала о маленьком чудовище, ведь когда повитуха принимала роды, Розина была на подхвате. Она потерла хозяйке спину, накинула ей на плечи полотенце, а когда та вышла, прибралась в ванной комнате.

Кто-то, пытаясь развеять мрачное настроение, сказал Деви Аю:

— Надо ей имя дать хорошее.

— Да, — кивнула Деви Аю. — Ее зовут Чантик, Красота.

Все заохали и ну ее отговаривать.

— А может, Язва?

— Или Рана?

— Боже сохрани!

— Ну ладно, Красота так Красота.

И Деви Аю ушла к себе в комнату одеваться, а все беспомощно смотрели ей вслед. А потом с грустью переглянулись: вы подумайте, черномазую уродину с носом-розеткой зовут Красота! Стыд, да и только!

Да, Деви Аю пыталась избавиться от ребенка, когда поняла, что, прожив на свете полвека, снова беременна. Кто отец, она не знала, как и у трех старших, однако на этот раз совсем не хотела, чтобы ребенок выжил. И приняла пять сверхмощных таблеток парацетамола, что дал ей сельский врач, и запила раствором соды —сама едва не померла, а ребенку хоть бы что. Задумалась она об ином средстве, позвала повитуху, и та ввела ей в матку лучинку, чтобы изгнать плод. Два дня и две ночи шла у нее кровь и выходили щепки, а ребенку опять хоть бы что. Еще полдюжины способов испробовала она, но тщетно, и наконец сдалась, горько сетуя:

— Эта девчонка — настоящий боец, куда матери с ней тягаться?

И Деви Аю смотрела, как наливается ее живот, и на исходе седьмого месяца устроила селаматан2, а когда родила, то даже взглянуть на ребенка не пожелала.

Три ее старшие дочери были как на подбор красавицы, под стать друг другу, будто тройняшки. До смерти надоело плодить таких детей — ну точно манекены в витрине, думала она — и не захотела видеть младшую, наверняка похожую на остальных. И разумеется, ошибалась, не зная, до чего уродлив ее последыш. Даже когда соседки шушукались, что девочка — помесь обезьяны, лягушки и варана, ей и в голову не приходило, что толкуют о ее ребенке. А когда судачили, что прошлой ночью в лесу выли дикие собаки, а совы на ночлег слетелись в город, она не приняла дурные приметы на свой счет.

Одевшись, снова легла она в постель; как же все-таки тяжко прожить на свете полвека с лишним и родить четверых, думала она. А затем с грустью осознала, что раз ребенок умирать не желает, значит, должна умереть мать, чтобы не увидеть, как девочка превратится в девушку. Она встала, заковыляла к дверям, глянула на соседок, что, сбившись в кучку, болтали о новорожденной.

Вышла из ванной Розина и встала рядом, ожидая распоряжений.

— Купи мне саван, — велела Деви Аю. — Я уже выпустила в этот проклятый мир четырех девчонок. Настало время для моих похорон.

Женщины загалдели, вытаращились на Деви Аю.

Стать матерью уродца — позор, но еще больший позор — бросить его на произвол судьбы. Но никто не сказал этого прямо, все лишь отговаривали ее от столь нелепого шага — мол, люди и до ста лет живут, и дольше, рано еще Деви Аю умирать.

— Если доживу до ста лет, — отвечала Деви Аю спокойно и веско, — то успею восьмерых наплодить. Многовато будет.

Розина купила для Деви Аю отрез белоснежного ситца, и та в него завернулась не мешкая — да разве от этого умирают? И пока повитуха сновала по округе в поисках кормящей женщины (впрочем, поиски ни к чему не привели, пришлось ребенку давать ополоски из-под риса), Деви Аю безмятежно лежала в саване на своем ложе и терпеливо ждала, когда слетит к ней ангел смерти.

Когда же время рисовых ополосков миновало и Розина стала кормить ребенка коровьим молоком (что продавалось в магазинах с этикеткой «Медвежье»), Деви Аю так и лежала в постели и никому не разрешала приносить ей девочку по имени Красота. Но весть о безобразном младенце и его матери, лежащей в саване, разнеслась как чума, и стекались люди не только из окрестных селений, но и из самых отдаленных деревень — посмотреть на чудо, чуть ли не рождение святой. Вой диких собак сравнивали с Вифлеемской звездой, а мать, облаченную в саван, — с измученной родами Девой Марией — сравнение, мягко говоря, далекое от истины.

С перекошенными испугом лицами, будто дети, ласкающие тигренка в зверинце, позировали гости уличному фотографу, взяв уродца на руки. А до этого точно так же фотографировались с Деви Аю, так и лежавшей в неизъяснимом покое, будто и нет ей дела до суеты вокруг. Потянулись больные с тяжкими, неизлечимыми недугами — в надежде коснуться ребенка и исцелиться, но Розина сразу же это пресекла, а взамен выносила им ведра с водой, в которой купали Красоту. Иные являлись с надеждой на удачу в сделке или лотерее. Для подобных случаев немая Розина, с самого начала взявшая на себя заботы о ребенке, припасла коробочки для пожертвований, и те быстро наполнились рупиями.

Дальновидная девушка, опасаясь, что Деви Аю и в самом деле умрет, решила воспользоваться столь редким случаем и извлечь прибыль, чтобы не беспокоиться ни о «медвежьем молоке», ни о том, на что жить ей вдвоем с малышкой, ведь трех старших сестер Красоты домой можно было не ждать.

Но конец шумихе вскоре положили полицейские, а с ними и кьяи, усмотревший тут ересь. Вне себя от ярости, кьяи приказал Деви Аю прекратить безобразие, даже саван велел снять.

— Про́сите проститутку раздеться, — презрительно бросила Деви Аю, — тогда гоните монету!

Кьяи, бормоча молитву, поспешил прочь и больше не возвращался.

И снова осталась с Деви Аю только юная Розина, терпеливо сносившая все хозяйкины чудачества, лишний раз доказав, что она одна по-настоящему понимает эту женщину. Еще задолго до попыток избавиться от ребенка Деви Аю обронила, что наскучило ей рожать детей, так Розина и узнала о ее беременности. Вздумай Деви Аю заявить о таком соседкам, жадным до сплетен, — кинуть им кость, как собакам, — те усмехнулись бы презрительно и разразились пустой болтовней: мол, хватит собой торговать, вот и не страшна будет беременность. Но открою вам секрет: скажите это другой проститутке, только не Деви Аю. Никогда не считала она своих троих (а теперь уже четверых) детей наказанием за разврат; нет у девочек отцов, говорила она, значит, нет; не в том дело, что они неизвестны, и уж точно не в том, что ни разу она не стояла с каким-нибудь парнем перед деревенским старостой. Деви Аю верила, что дети ее — дьяволово отродье.

— Сатана ведь тоже любит тешиться, как и Бог или боги, — объясняла она. — Как Дева Мария родила Сына Божьего, а две жены Панду3 зачали детей от богов, так и в мою утробу извергают семя демоны, и я рожаю демоново племя. Сил моих больше нет, Розина.

Розина, по обыкновению, только улыбнулась в ответ. Говорить она не умела, лишь невнятно не чаяла, особенно за улыбку. За это и прозвала она Розину слоненком, потому что слоны, как бы ни злились, всегда улыбаются — взять хоть балаганных, что привозят в город почти каждый год. Собственным языком жестов, которому не учат ни в одной школе для немых, девушка объяснила Деви Аю, что уставать той пока рановато — ей и до двадцати детей еще далеко, между тем Гандари4 произвела на свет целую сотню кауравов5!

Деви Аю от души рассмеялась. Ей было по нраву детское чувство юмора Розины, и сквозь смех она ответила: Гандари не приходилось сто раз рожать, за один раз отмучилась — родила ком плоти, а из него и выросли сто кауравов!

Так и хлопотала Розина, весело, нисколько не выбитая из колеи. Нянчилась с ребенком, дважды в день стряпала, каждое утро затевала стирку, а Деви Аю лежала неподвижная, будто ждала, когда могилу выроют. Проголодавшись, вставала поесть, да и мылась дважды в день, утром и вечером. Но всякий раз возвращалась на ложе, облачалась в саван и лежала не шелохнувшись, вытянув ноги, скрестив руки на груди, со слабой улыбкой на губах. Кое-кто из соседей пытался за ней подглядывать в раскрытое окно. Каждый раз Розина гнала их, но зеваки не уходили и спрашивали, почему Деви Аю попросту руки на себя не наложит. Вместо того чтобы съязвить, как обычно, Деви Аю молчала и не шевелилась.

Долгожданная смерть настигла ее на двенадцатый день после рождения уродливой Красоты — так, по крайней мере, говорили люди. Предвестники скорой кончины появились утром, когда Деви Аю попросила Розину, чтобы на могильном камне не писали ее имя, а высекли эпитафию, одну-единственную фразу: «Родила четверых и умерла». Слух у Розины был чуткий, читать и писать она умела и записала фразу слово в слово, но в просьбе ей наотрез отказал имам в мечети, который вел церемонии похорон, — счел просьбу блажью, лишь усугублявшей грех, и велел на могильном камне ничего не писать.

Обнаружила Деви Аю после обеда одна из соседок, что подглядывала в окно, — та лежала в тихом забытьи, какое бывает лишь незадолго до смерти. Но было и кое-что еще: в комнате пахло бурой. Розина купила ее в булочной, и Деви Аю окропила себя этим консервантом для трупов (иногда буру еще добавляют во фрикадельки баксо6, чтобы хранились подольше). Розина терпела любые сумасбродства помешавшейся на смерти хозяйки, и прикажи ей Деви Аю вырыть могилу и закопать ее живьем, она бы послушалась, списав все на своеобразное чувство юмора своей госпожи, — но совсем иное дело соседка, любопытная невежа. Та влезла в окно, решив, что Деви Аю спятила окончательно.

— Слушай же, шлюха, всем мужьям нашим подстилка! — сказала соседка со злобой. — Решила помереть, так помирай, только не вздумай себя бальзамировать — кому твой труп вонючий сдался? — И тряхнула Деви Аю, но та не проснулась, лишь набок перекатилась.

Вошла Розина и знаками показала: должно быть, умерла.

— Померла шлюха?

Розина кивнула.

— Померла?! — И тут она себя во всей красе показала, эта плакса, — убивалась, будто по родной матери, а между всхлипами приговаривала: — Восьмое января прошлого года — самый счастливый день для нашей семьи. Мой муж нашел под мостом несколько рупий, и отправился в бордель к мамаше Калонг, и переспал вот с этой шлюхой, что лежит сейчас подле меня мертвая. Вернулся домой, и это был единственный день, когда он с семьей обращался по-доброму. Никого из нас и пальцем не тронул!

Розина смерила ее презрительным взглядом — дескать, кто бы стал винить ее мужа, ведь руки так и чешутся отколотить такую липучку — и отослала ее прочь, поручив ей всем рассказать о смерти Деви Аю. Саван покупать не понадобилось — Деви Аю его купила двенадцать дней назад; обмывать ее тоже не требовалось — сама обмылась, даже сама себя забальзамировала. «Она бы и молитвы заупокойные по себе прочла, — призналась Розина имаму из ближайшей мечети, — если бы могла». Имам, глядя с ненавистью на немую девушку, ответил, что и сам не станет читать молитвы над мертвой проституткой, он и хоронить-то ее не станет.

— Раз мертвая, — продолжала Розина (разумеется, на языке жестов), — значит, уже не проститутка.

Кьяи Джахро, имам мечети, сдался и согласился похоронить Деви Аю.

До самой смерти, скоропостижной, для всех неожиданной, Деви Аю так и не увидела ребенка. Это и к лучшему, говорили люди, ведь для любой матери неслыханное горе произвести на свет такое чудище.

И не знать ей тогда покоя ни в смертный час, ни после смерти. Одна лишь Розина не считала, что Деви Аю так уж расстроилась бы, ведь не было для нее зрелища печальней хорошенькой девочки. Знай она, как безобразна ее младшая, была бы сама не своя от радости. Немая девушка всегда слушалась хозяйку беспрекословно, вот и накануне ее смерти не навязывала ей младенца, хоть и понимала, что Деви Аю, увидев малышку, возможно, повременила бы со смертью хотя бы год-другой.

— Вздор, только Бог решает, кому когда умереть, — отрезал кьяи Джахро.

— К смерти она готовилась двенадцать дней, и вот умерла, — знаками показала Розина с упорством, достойным своей госпожи.

По завещанию покойной Розина сделалась опекуншей несчастной девочки. Взяла на себя она и безнадежное дело — известить трех старших дочерей Деви Аю, что их мать умерла и будет похоронена на городском кладбище Буди Дхарма. Ни одна из дочерей не приехала, а похороны устроили на следующий день, такие пышные, каких не видели много лет и еще много лет не увидят. И все потому, что почти все, кто хоть раз переспал с Деви Аю, провожали ее воздушными поцелуями, а дорогу, по которой несли гроб, усыпали букетами жасмина. А вдоль дороги выстроились жены и любовницы, ревниво зыркая из-за мужниных спин — как бы эти кобели не перегрызлись за право снова обладать Деви Аю, даже мертвой.

Несли гроб четверо соседей, а следом шла Розина. Краешком черной вуали прикрывала она спящего ребенка. Рядом шагала соседка, та самая плакса, с корзинкой лепестков. Розина брала пригоршню и бросала в воздух вместе с монетками, которые тут же подбирали дети, шмыгавшие возле самого гроба, рискуя угодить в оросительный канал или под ноги скорбящим, певшим славу Пророку.

Похоронили Деви Аю в дальнем углу кладбища, рядом с другими несчастными, — на том порешили кьяи Джахро с могильщиком. Здесь были похоронены злодей-разбойник, живший еще в колониальную эпоху, да маньяк-убийца, да несколько коммунистов, а теперь еще и проститутка. Люди верили, что эти пропащие души на том свете обречены на вечную муку, вот пусть и лежат подальше от благочестивых сограждан, чтобы те покоились с миром, разлагались с миром, кормили себе с миром червей и спокойно вкушали ласки райских дев.

Едва завершился пышный обряд, люди забыли о Деви Аю. С того дня никто ни разу не навещал ее могилу, даже Розина с Красотой. Надгробный камень точили океанские ветра, заметали сухие листья плюмерий, скрывала буйная слоновая трава. У одной лишь Розины был веский повод не ухаживать за могилой. Потому что убирают только могилы мертвых, — растолковывала она девочке-уродцу (на языке жестов, которого та не понимала).

Как видно, Розина могла предвидеть будущее, скромный этот дар она унаследовала от мудрых предков. В город она приехала пять лет назад, с отцом, стариком-рудокопом, страдавшим от жестокого ревматизма, а было ей тогда всего четырнадцать. Зашли они в комнату Деви Аю в заведении мамаши Калонг. Вначале Деви Аю будто не замечала ни девочки, ни ее отца — нос крючком, как клюв у попугая, копна седых волос, морщинистая кожа отливает медью, походка осторожная — кажется, тронь его, и рассыплется. Но вскоре Деви Аю его узнала:

— А ты ненасытный, старик! Ты же у меня был всего две ночи назад!

Старик улыбнулся стыдливо, точно подросток при виде возлюбленной, и кивнул.

— Хочу умереть в твоих объятиях, — признался он. — Заплатить мне нечем, забирай вот эту немую девочку, мою дочь.

Розина стояла рядом и улыбалась приветливо. Худенькая, вышитое платье мешком висит, ноги босые, волнистые волосы стянуты резинкой. Кожа гладкая, как почти у всех горянок, личико простенькое, взгляд умный, нос чуть приплюснутый, а губы легко складываются в обаятельную улыбку.

Деви Аю вопросительно глянула на старика: на что ей девчонка?

— У меня у самой три дочери, куда мне еще и эту?

— Читать-писать она умеет, хоть и не говорит, — сказал отец девочки.

— Все мои дети и читать-писать умеют, и говорить, — усмехнулась лукаво Деви Аю.

Да только старик любой ценой решил умереть в ее объятиях, а взамен отдать немую девочку. Пусть Деви Аю что хочет, то с ней и делает.

— Можешь ею торговать, а заработок пусть отдает тебе всю жизнь, — продолжал старик. — А коли никто на нее не позарится, разруби ее на куски, а мясо продай на рынке.

— Вряд ли найдутся охотники есть ее мясо, — ответила Деви Аю.

Старику было невтерпеж — ну точь-в-точь малыш, готовый штанишки намочить. Нет, Деви Аю не жалко было подарить ему пару дивных часов на своем ложе, да только очень уж странной казалась ей сделка, и она поглядывала то на старика, то на немую, и девочка наконец указала на карандаш и бумагу и написала: Быстрей, у него каждая минута на счету.

И Деви Аю легла с ним, не потому что согласилась на сделку, а из-за слов девочки. Пока они возились на кровати, немая девочка ждала на стуле под дверью спальни, сжимая узелок с одеждой, что несколько минут назад держал в руках ее отец. Времени Деви Аю потеряла немного и, как сама же призналась, почти ничего и не почувствовала, лишь легкий зуд внутри. «Будто стрекоза пупок щекочет», — описывала она. Старик налетел на нее с яростью, без лишних слов, как батальон голландцев, чья задача — разрушать; двигался он свободно, начисто забыв про ревматизм. Его поспешность быстро принесла плоды: он коротко застонал, по телу пробежала судорога. Деви Аю решила, что он испускает семя, — но нет, вместе с семенем старик испустил заодно и дух. Так он и умер, распластавшись на ней, с влажным, набухшим жезлом.

Похоронили его тихо, в том же углу кладбища, где скоро будет лежать и Деви Аю. За ее могилой Розина никогда не ухаживала, зато могилу отца навещала исправно, в конце каждого месяца поста, выдергивала сорняки и молилась, хоть и не была набожна. Деви Аю взяла ее в дом не в уплату за злосчастный вечер, а потому что у девочки никого не осталось — ни отца, ни матери, ни другой родни. С ней мне будет не так одиноко, решила Деви Аю, пусть ищет у меня в волосах да присматривает за домом, когда я ухожу в заведение.

Розина ожидала увидеть шумный дом, полный людей, но ее встретили тишина и нехитрая обстановка. Облупленные бежевые стены, пыльные зеркала, заплесневелые шторы. И на кухню хозяйка, казалось, почти не заглядывала, разве что кофе иногда сварит. Лишь просторная ванная да хозяйская спальня выглядели ухоженными.

В первые же дни доказала Розина, что она сокровище. Пока Деви Аю дремала после обеда, девочка и стены перекрасила, и полы отдраила, вычистила оконные рамы опилками, что раздобыла у плотника, сменила занавески, а весь двор засадила цветами. Впервые за долгие годы Деви Аю разбудил аромат трав и пряностей из кухни, и перед ее уходом они поужинали вместе. Розину нисколько не пугало, что дом запущен и требует постоянного труда; странным казалось другое — дом такой большой, а живут они здесь вдвоем. Деви Аю тогда еще не успела выучить язык жестов, и Розина написала: «Вы сказали, у вас три дочери?»

— Да, — подтвердила Деви Аю. — Упорхнули отсюда, едва научились расстегивать мужскую ширинку.

Эти слова вспомнились Розине через годы, когда Деви Аю призналась, что не хочет снова забеременеть (при том, что уже была беременна) и что плодить детей ей до смерти надоело. Они любили поболтать после обеда. Глядя, как роются во дворе Розинины куры, Деви Аю, как Шахерезада, рассказывала диковинные истории, в основном о своих красавицах-дочках. Так они подружились и стали понимать друг друга с полуслова, и когда Деви Аю пыталась всеми способами избавиться от ребенка, Розина ей не препятствовала. Даже когда Деви Аю совсем отчаялась, Розина в который раз показала себя мудрой не по годам, дав хозяйке совет:

— Молитесь, чтобы ребенок родился уродом.

Деви Аю повернулась к ней и ответила:

— В молитвы я давным-давно не верю.

— Что ж, смотря кому молишься. — Розина улыбнулась. — Некоторые божества скуповаты, спору нет.

Деви Аю попробовала молиться. Молилась она всюду, где придет охота, — в ванной, на кухне, посреди улицы; даже если на ней пыхтел какой-нибудь толстяк, она, бывало, спохватится вдруг и попросит: эй, кто-нибудь — бог или демон, ангел или злой дух, — услышь мою молитву, сделай моего ребенка уродом! Даже стала воображать всякую мерзость. Представила черта рогатого, с кабаньими клыками — вот бы родить такое дитя!

А однажды, взглянув на розетку, вообразила ребенка с таким носом. А заодно представила уши как ручки у кастрюли, рот как щель у свиньи-копилки, волосы как прутья у метлы. А увидев в уборной безобразную кучу дерьма, так и запрыгала от радости и взмолилась: хочу такого ребенка, пусть будет у него кожа как у варана, а лапы как у черепахи! Воображение у нее распалялось день ото дня, меж тем ребенок во чреве все рос и рос.

Самое удивительное случилось в седьмое полнолуние беременности, когда Розина купала хозяйку в цветочной воде. В эту ночь будущие матери загадывают, каким будет ребенок, и рисуют на кокосовой скорлупе его лицо. Женщины обычно рисуют Друпади7, Ситу, Кунти или самых красивых героинь ваянга6, а те, кто мечтает о мальчике, рисуют Юдистиру9, Арджуну или Биму. А Деви Аю — возможно, никто на свете до нее так не делал, вот она и не знала наперед, чем все закончится, — нарисовала углем страшную образину. Пусть ребенок и вовсе не будет похож на человека — скорее, на дикую свинью или обезьяну. Вот и нарисовала мерзкое чудовище, подобного которому никогда не видела и не увидит до гробовой доски.

Но дочь свою она все же увидела спустя двадцать один год, в день, когда воскресла из мертвых.

Уже смеркалось, с неба лило — близился сезон дождей. Хрипло завывали в горах аджаки10, заглушая призыв муэдзина к вечерней молитве, — впрочем, призывал он напрасно, ведь мало кому охота выходить из дома в сумерках, под проливным дождем, под волчий вой и стоны призрака в истлевшем саване.

От городского кладбища до дома Деви Аю путь был неблизкий, но любому водителю оджека11 проще было удрать, бросив мотоцикл в кювет, чем подвезти Деви Аю. Ни один микроавтобус перед ней не остановился. Даже продуктовые киоски и придорожные магазинчики закрылись раньше времени, двери и окна на запор. Ни души не осталось на улице, даже бродяг и юродивых, одна воскресшая старуха. Лишь летучие мыши носились, шумно хлопая крыльями, да то и дело выглядывали из-за занавесок бледные от ужаса лица.

Деви Аю дрожала от холода, да и голод замучил. Несколько раз стучалась она в двери к тем, кто еще мог ее помнить, но никто не отзывался — то ли попрятались, то ли лежали без чувств. И Деви Аю возликовала, завидев наконец вдалеке свой дом. Со дня ее похорон он ничуть не изменился: ограда за пеленой дождя увита бугенвиллеей, под ней мирно цветут хризантемы, теплый свет струится с веранды. Деви Аю нестерпимо соскучилась по Розине и от души надеялась, что дома ее ждет ужин. При этой мысли она ускорила шаг, будто бежала вдогонку за поездом или автобусом, и саван распахнулся на ветру, обнажив тело, но Деви Аю, подхватив ситцевое полотнище, вновь завернулась в него, как в полотенце после ванны. Она тосковала по дочери, по младшей, мечтала увидеть, какой та стала. Видно, правду говорят: крепкий сон может принести перемену в чувствах, тем более если уснуть на двадцать один год.

На веранде, в призрачном круге света, одиноко сидела девушка — на том самом месте, где Деви Аю с Розиной любили отдохнуть после обеда, поискать друг у друга в волосах. Девушка будто ждала кого-то. Деви Аю подумала, что это Розина, — но нет, незнакомка. И с трудом сдержала крик, разглядев, до чего та безобразна, вся будто в шрамах от ожогов, а внутренний голос злорадно нашептывал ей, что не на землю она вернулась, а блуждает в аду. Но у Деви Аю хватило ума понять, что не чудовище перед нею, а просто несчастная девушка; она даже обрадовалась: хоть кто-то не убежал, увидев под дождем старуху в саване. Дочь свою она, конечно, пока не признала, ведь она не поняла еще, что прошел двадцать один год, вот и решила поздороваться для начала, а уж потом разбираться.

— Это мой дом, — объяснила она. — Как тебя зовут?

— Красота.

Деви Аю невежливо расхохоталась, но тут же все поняла и одернула себя. Она села напротив девушки за накрытый желтой скатертью стол, на котором стояла недопитая чашка кофе.

— Как у коров: теленок еще мокренький, а уже на ножки встает, — потрясенно заметила она и, указав на кофе в чашке, вежливо спросила: — Можно я допью? Я твоя мать, — добавила она с гордостью, ведь дочь уродилась такой, как она мечтала. Если бы не голод и дождь, если бы ярко светила луна, Деви Аю забралась бы на крышу и там заплясала от радости.

Девушка ни слова не сказала, даже не взглянула на нее.

— Ты почему на веранде сидишь, ведь ночь на дворе? — спросила Деви Аю.

— Жду своего принца, — отвечала девушка, так и не повернув головы. — Жду, когда он придет и избавит меня, несчастную уродину, от проклятия.

На прекрасном принце она буквально помешалась, едва поняла, что люди вокруг не так безобразны, как она. Розина, когда еще носила ее на руках, пробовала ходить с ней в гости к соседям, но никто их на порог не пускал — не дай бог дети будут весь день плакать, а старики свалятся в лихорадке и через день-другой отойдут. Отовсюду их гнали, а когда настало время отдавать девочку в школу, ни в одну ее не приняли. Розина пошла на поклон к директору, но тот больше заинтересовался немой девушкой, чем девочкой-уродом, и грубо лапал Розину за закрытой дверью кабинета. Было бы желание, будут и возможности, подумала мудрая Розина, если надо расстаться с девственностью, чтобы пристроить Красоту в школу, так тому и быть. И в то же утро очутилась она голой в крутящемся директорском кресле, и ровно двадцать три минуты занимались они любовью под гул вентилятора, но в школу Красоту так и не взяли — никто из детей не хотел с ней учиться.

Не теряя надежды, решила Розина учить девочку дома, хотя бы грамоте и счету. Но, не успев даже взяться за дело, с удивлением поняла, что девочка безошибочно считает, сколько раз прокричит геккон. И еще больше удивилась она, когда Красота взяла стопку книг, оставшихся от матери, и стала читать вслух, во весь голос, а ведь грамоте ее никогда не учили. Не к добру все эти чудеса, думала Розина; а началось все еще давно, когда, к ее изумлению, девочка вдруг заговорила. Розина устроила за ней слежку, но дальше ограды Красота не ходила, и ее тоже никто не навещал. Только и было у нее общества, что немая прислуга, говорившая жестами, и все же откуда-то знала она имена всех вещей, видимых и невидимых, и всех тварей, снующих по двору, — кошек и ящериц, кур и уток.

Чудеса чудесами, но оставалась она жалким уродцем. Розина часто заставала девочку у окна — та жадно глядела на прохожих, а когда собиралась за покупками, то ловила на себе ее взгляд, будто девочка просила взять ее с собой. Розина и рада бы, но Красота сама отказывалась, отвечала жалобным голоском: «Нет, лучше не пойду, а не то людям на всю жизнь аппетит испорчу!» Из дома выходила она по утрам, когда все еще спали, только зеленщики спешили на рынок, крестьяне в поля, а рыбаки домой, — лишь они ей попадались навстречу, кто пешком, кто на велосипедах, но в предрассветных сумерках не видели ее лица.

В эти часы она и познавала мир — смотрела, как возвращаются в гнезда летучие мыши, как воробьи садятся на ветки зацветающего миндаля, как вылупляются из куколок бабочки и летят к цветам гибискуса, как потягиваются на ковриках котята; чуяла запахи стряпни из соседских кухонь, слушала гомон петухов, далекий гул моторов, проповедь по радио, а главное, видела, как полыхает на востоке Венера, — всем этим любовалась она, сидя на качелях, привязанных к ветви карамболы. Даже Розина не знала, что маленькая яркая звездочка зовется Венерой, а Красота знала, как знала и все знаки зодиака, и все связанные с ними приметы.

С восходом солнца исчезала она в доме, как прячется в панцирь испуганная черепаха, потому что у калитки вечно толпились любопытные школьники, ждали, не мелькнет ли она в дверях или в окне. От стариков они наслушались, что здесь живет страхолюдная Красота и за малейший проступок им головы отрежет, а за любые капризы проглотит живьем, — и жутко, и хочется ее увидеть, убедиться, что мерзкое чудище не выдумка.

Примечания

1. Кьяи (киаи) — ученый-богослов, мусульманский учитель, религиозный наставник высокого ранга. — Здесь и далее примеч. перев.

2. Селаматан (сламетан) — ритуальное угощение ближайших соседей и родственников, сопровождает все важные моменты в жизни человека. Первый селаматан в честь ребенка устраивают во время беременности матери, обычно на седьмом месяце. Его цель — обеспечить благополучные роды. Кроме собственно угощения, приглашенная знахарка или родственница проводит омовение роженицы и ряд ритуалов.

3. Панду — персонаж популярного в Индонезии древнеиндийского эпоса «Махабхарата», царь, отец братьев пандавов. Пандавы — пять сыновей Панду, а также их родственники и сторонники.

4. Гандари (Гандхари) — персонаж эпоса «Махабхарата», жена Дрестараты (Дхритараштры), мать ста кауравов.

5. Кауравы — главные отрицательные герои эпоса «Махабхарата», девяносто девять сыновей и одна дочь Дрестараты (Дхритараштры), двоюродные братья и сестра пандавов и их противники в борьбе за престол; символизируют зло и несправедливость.

6. Баксо— блюдо индонезийской кухни, фрикадельки из любых видов мяса, рыбы и морепродуктов.

7. Друпади (Драупади) — общая жена братьев пандавов. Сита — героиня эпоса «Рамаяна», супруга Рамы. Кунти — жена Панду, мать трех старших из пяти братьев пандавов.

8. Народный кукольно-теневой театр, использующий сюжеты мифологии.

9. Юдистира (Юдхиштхира) — старший из пяти братьев пандавов. Арджуна — третий из братьев пандавов, мифический предок яванских правителей, символ доблести и красоты. Бима (Бхима, Бхимасена, «грозный») — второй из братьев пандавов, приемный сын Панду и сын Кунти и бога ветра Вайю.

10. Аджак — красный волк (Cuon alpinus).

11. Оджек — наемная вело- или мотоколяска.

Лого Телеграма Читайте лучшие тексты проекта «Сноб» в Телеграме Мы отобрали для вас самое интересное. Присоединяйтесь!
0 комментариев
Хотите это обсудить?
Войти Зарегистрироваться

Читайте также

В недалеком будущем пациенты реабилитационной клиники Эннет-Хаус и студенты Энфилдской теннисной академии, а также правительственные агенты и члены террористической ячейки ищут мастер-копию «Бесконечной шутки», фильма, который, по слухам, настолько опасен, что любой, кто его посмотрит, умирает от блаженства
Сегодня мы публикуем тексты из новой книги Шаши Мартыновой. Все они про одного человека, а может быть, про каждого, или и то и другое одновременно
В издательстве АСТ выходит второй том новых переводов Ибсена, приуроченный к премьере спектакля «Гедда Габлер» в Театре им. Пушкина. В спектакле впервые использован новый перевод «Гедды», отрывок из которого мы публикуем сегодня