Все новости
Редакционный материал

Кейт Элизабет Расселл: Моя темная Ванесса. Отрывок из нового романа

Одна из бывших учениц преподавателя по литературе Джейкоба Стрейна обвиняет его в домогательствах. После этого заявления главную героиню романа Ванессу терзают сомнения: признать себя жертвой 42-летнего мужчины или сохранить теплые воспоминания. Перевод книги «Моя темная Ванесса» вышел в издательстве «Синдбад». «Сноб» публикует первую главу
6 марта 2021 9:01
Фото: Benjamin Combs/Unsplash

2017

Я собираюсь на работу. Пост провисел уже восемь часов. Завивая волосы, я обновляю страницу. Уже 224 репоста и 875 лайков. Надеваю черный шерстяной костюм; снова обновляю. Достаю из-под дивана черные балетки; обновляю. Пристегиваю к лацкану жакета позолоченный бейдж; обновляю. С каждым разом числа растут, а комментариев становится все больше.

«Ты такая сильная».
«Ты такая храбрая».
«Только конченый урод может так поступить с ребенком!»

Я открываю последнее сообщение, которое отправила Стрейну четыре часа назад: «Ну ты в порядке или?..» Он не прочел его, не ответил. Я печатаю еще одно: «Если захочешь поговорить, я здесь». Потом, передумав, стираю и отправляю выразительную строчку вопросительных знаков. Выждав несколько минут, я набираю его номер, но попадаю на автоответчик. Так что я засовываю мобильник в карман, выхожу из квартиры и захлопываю за собой дверь. Не обязательно лезть из кожи вон. Он заварил эту кашу. Это его проблема, не моя. 

На работе я сижу за стойкой консьержа в углу гостиничного лобби и даю постояльцам рекомендации, куда сходить и какие блюда попробовать. Высокий сезон подходит к концу, немногочисленные туристы еще иногда приезжают, чтобы полюбоваться на листву, но вскоре Мэн закроется на зиму. С неизменной натянутой улыбкой я бронирую столик в ресторане для пары, отмечающей первую годовщину свадьбы, и отдаю распоряжение, чтобы по возвращении в номере их поджидала бутылка шампанского, — красивый жест, который обеспечит мне щедрые чаевые. Я заказываю машину, чтобы семью наших клиентов отвезли в аэропорт. Мужчина, который каждый второй понедельник бывает в городе по рабочим делам и останавливается у нас в отеле, приносит мне три грязные рубашки и спрашивает, нельзя ли вернуть их из химчистки к утру. 

— Я устрою, — говорю я. 

Мужчина ухмыляется, подмигивает: 

— Ванесса, ты лучше всех. 

В перерыве я сижу в пустой кабинке в подсобке, пялюсь в телефон и ем вчерашний сэндвич, оставшийся после какого-то мероприятия. Как одержимая, я снова и снова проверяю пост в Фейсбуке. Мои пальцы движутся сами по себе, глаза скользят по экрану и обнаруживают все больше лайков и репостов, десятки комментов: «ты такая бесстрашная», «заставь мир услышать твою историю», «я тебе верю». Прямо пока я читаю, всплывает многоточие — кто-то печатает комментарий в эту самую секунду. Как по волшебству, появляются новые слова поддержки и ободрения, и я швыряю телефон через стол и выбрасываю остатки зачерствевшего сэндвича в мусорную корзину.

Я уже собираюсь вернуться в лобби, когда телефон начинает вибрировать. Входящий звонок — Джейкоб Стрейн. Отвечая, я издаю смешок от облегчения, что он жив, что он звонит. 

— Как ты?

На миг повисает мертвая тишина, и я замираю, остановив взгляд на окне, выходящем на Монумент-сквер, осеннюю фермерскую ярмарку и кафе на колесах. Стоит начало октября, осень в разгаре, и все в Портленде выглядит, словно глянцевый каталог: круглые тыквы и горлянки, бутыли с яблочным сидром. Женщина в клетчатой фланелевой рубашке и резиновых сапогах идет через площадь, улыбаясь младенцу в слинге у себя на груди. 

— Стрейн? 

Он тяжело вздыхает: 

— Полагаю, ты видела. 

— Да, — говорю я. — Я видела 

Я не задаю вопросов, но он все равно пускается в объяснения. Говорит, школа начинает внутреннее расследование и он готовится к худшему. Его, скорее всего, вынудят уволиться. Он сомневается, что протянет до конца учебного года, а может, уйдет еще до рождественских каникул. Звук его голоса вызывает у меня столь сильное потрясение, что я едва понимаю, о чем он. В последний раз мы говорили много месяцев назад: когда мой папа умер от сердечного приступа, меня охватила паника и я сказала Стрейну, что больше так не могу. Внезапный припадок добродетельности, которые у меня регулярно случаются после очередного косяка — потери работы, расставания с парнем или нервного срыва, — как будто, став паинькой, можно задним числом исправить все, что я разрушила. 

— Но они уже проводили расследование, когда она была твоей ученицей, — говорю я.

— А теперь проведут еще раз. Всех опрашивают заново.

— Если в прошлый раз они решили, что ты ни в чем не виноват, с чего бы они передумали сейчас?

— Ты что, новости не смотришь? Времена меняются.

Мне хочется сказать, что он принимает ситуацию слишком близко к сердцу, что все будет в порядке, раз он невиновен, но я знаю, что он прав. В последний месяц атмосфера стремительно накалялась: одна за другой женщины начали обвинять мужчин в приставаниях и сексуальных домогательствах. До сих пор под удар попадали главным образом знаменитости: музыканты, политики, кинозвезды, — но разоблачения не избежали и некоторые менее известные мужчины. Вне зависимости от социального положения, обвиняемые реагируют одинаково. Сначала они все отрицают. Затем, когда становится ясно, что обвинения не утихнут сами собой, они с позором увольняются с работы и делают публичное заявление, в котором в расплывчатых выражениях извиняются, при этом не признавая своей вины напрямую. И наконец, последний шаг: они затихают и исчезают из виду. Просто невероятно день за днем наблюдать, с какой легкостью эти мужчины повергаются в прах.

— Все должно обойтись, — говорю я. — Все, что она написала, — ложь. 

Стрейн на другом конце провода со свистом втягивает в себя воздух. 

— Не уверен, что она лжет. Это вопрос формулировок. 

— Да ты ведь к ней едва притронулся. А она пишет, что ты ее физически домогался.  

— Домогался, — презрительно хмыкает он. — Домогательством можно назвать что угодно. Так же, как рукоприкладство может означать, что ты схватил человека за запястье или толкнул его плечом. Это бессмысленный юридический термин.

Я смотрю в окно на толчею на фермерской ярмарке, на стаи чаек. Продавщица еды снимает крышку с металлической кастрюли, выпуская облако пара, и достает два тамале. 

— Знаешь, на прошлой неделе она мне написала. 

Секундное молчание. 

— Вот как? 

— Спрашивала, не хочу ли я тоже выступить публично. Наверное, решила, что все будет выглядеть правдоподобнее, если она и меня впутает. 

Стрейн молчит. 

— Я не ответила. Естественно. 

— Ну да, — говорит он. — Разумеется. 

— Я думала, она блефует. Не ожидала, что у нее хватит духу. — Я наклоняюсь, прижимаюсь лбом к оконному стеклу. — Все обойдется. Ты же знаешь, я на твоей стороне. 

И при этих словах он выдыхает. Так и вижу улыбку облегчения на его лице, морщинки в уголках глаз. 

— Этих-то слов мне и не хватало, — говорит он. 

Вернувшись за стойку, я захожу на Фейсбук, ввожу в строку поиска «Тейлор Берч», и на экране появляется ее страница. Я проматываю немногочисленные открытые публикации, в которые тщательно вчитывалась годами, фотографии и статусы, и возвращаюсь к верхнему посту — о Стрейне. Числа продолжают расти — уже 438 репостов, 1800 плюс новые комментарии, все как под копирку. 

«Ты вдохновляешь». 
«Восхищаюсь твоей силой». 
«Не позволяй заткнуть себе рот, Тейлор».

***

Когда мы со Стрейном познакомились, мне было пятнадцать, а ему сорок два — почти идеальная тридцатилетняя разница. Такой она мне тогда казалась — идеальной. Мне нравилась ее гармоничность: он был втрое старше меня, и так легко было представить, как я трижды помещаюсь у него внутри: одна я свернулась вокруг его мозга, другая — вокруг сердца, третья — превратилась в жидкость и бежит по его венам. 

По его словам, в Броувике романы между учителями и ученицами были не редкостью, но с ним такого не случалось: до меня у него никогда не возникало подобного желания. Я была первой школьницей, которая вызвала у него подобные мысли. Было во мне что-то особенное — ради меня стоило рискнуть. Я обладала особым притягательным очарованием. 

Моя молодость для него не имела значения. Главным образом ему нравился мой внутренний мир. Он говорил, что у меня эмоциональный интеллект гения, что я пишу, как вундеркинд, что он может со мной разговаривать, может мне довериться. Что во мне таится мрачный романтизм — такой же, как и в нем самом. До меня никто не понимал темные закоулки его души. 

«Такой уж я невезучий, — сказал он однажды. — Нашел наконец-то родственную душу, а ей пятнадцать лет». 

«Раз уж ты заговорил об удаче, — парировала я, — поставь себя на мое место: тебе пятнадцать, а твоя родственная душа — какой-то старикан». 

После моих слов он взглянул мне в лицо, чтобы убедиться, что я пошутила. Ну конечно, это была шутка. На своих прыщавых, усыпанных перхотью ровесников я и смотреть не хотела. Они бывали такими жестокими! Смотрели на девочек, как на конструктор, оценивали части наших тел по десятибалльной шкале. Я была создана для другого. Мне нравилась взрослая осмотрительность Стрейна, его неторопливые ухаживания. Он сравнивал мои волосы с кленовой листвой, давал мне почитать стихи — Эмили, Эдну, Сильвию. Благодаря стараниям Стрейна я увидела себя его глазами — увидела девушку, способную «восстать из праха с рыжею копной волос и пожрать его, как воздух». Он так сильно любил меня, что иногда, когда я выходила из кабинета, садился на мое место и клал голову на парту, пытаясь вдохнуть оставшийся после меня запах. И все это еще до нашего первого поцелуя. Он обращался со мной бережно. И так старался поступать правильно. 

Легко назвать точный момент, когда все началось: я вошла в его озаренный солнцем класс и впервые почувствовала, как он впивается в меня глазами. Куда сложнее определить, когда все закончилось — если, конечно, все действительно закончилось. По-моему, все прекратилось, когда мне было двадцать два и он сказал, что ему нужно взять себя в руки и он не может жить нормально, пока я рядом. Однако в последние десять лет мы продолжали созваниваться среди ночи, заново проживать прошлое и посыпать солью рану, которой не позволяли зарубцеваться. 

Думаю, именно ко мне он обратится за поддержкой лет через десять-пятнадцать, когда его здоровье начнет сдавать. Кажется, это самое правдоподобное окончание нашей истории любви: я, преданная как собака, бросаю все и спешу услужить, а он берет, берет и берет. 

Издательство: Синдбад

Выйдя с работы в одиннадцать, я иду по безлюдным центральным улицам. Каждый квартал, который я прохожу, не взглянув на пост Тейлор, я считаю личной победой. Дома я все еще не смотрю на телефон. Я вешаю в шкаф рабочий костюм, умываюсь, выкуриваю косяк в постели и выключаю свет. Самоконтроль. 

Но в темноте от прикосновения простыней к ногам что-то начинает глодать меня изнутри. Меня вдруг переполняет голод — мне нужно, чтобы меня обнадежили, чтобы он прямо сказал, что, конечно же, не делал того, о чем говорит эта девушка. Мне нужно, чтобы он повторил, что она лжет, что она была лгуньей десять лет назад и так ею и осталась, что ее просто заворожил статус жертвы. 

Он берет трубку после первого же гудка, словно ждал моего звонка. 

— Ванесса.

— Прости. Знаю, что поздно. — И я замолкаю, не зная, как попросить о том, чего я хочу. Мы так давно этого не делали. Мой взгляд блуждает по темной спальне, выхватывает из темноты очертания открытой дверцы шкафа, тень уличного фонаря на потолке. В кухне гудит холодильник, капает вода из крана. Стрейн у меня в долгу. За мое молчание, за мою преданность. 

— Я быстро, — говорю я. — Всего несколько минут. 

Шелестят простыни: он садится в постели, перекладывает телефон от одного уха к другому, и на секунду мне кажется, что он скажет нет. Но потом, полушепотом, который превращает мои кости в молоко, он начинает рассказывать мне, какой я была когда-то: 

— Ванесса, ты была молода и лучилась красотой. Ты была юной, чувственной и такой живой, что я боялся тебя как чумы.

Я переворачиваюсь на живот и кладу между ног подушку. Я прошу его воссоздать какое-нибудь воспоминание, момент, в котором найдется место для меня. Он молчит, перебирая в памяти эпизоды из нашей жизни. 

— В кабинете за аудиторией, — говорит он. — Стояла середина зимы. Ты лежала на диване, твою кожу покрывали мурашки. 

Я закрываю глаза и переношусь в тот кабинет. Белые стены и блестящий паркет, стол со стопкой еще не проверенных контрольных, колючий диван, шипящий радиатор и одно-единственное окно — восьмиугольное, со стеклом цвета морской волны. Пока он ласкал меня, я не сводила взгляда с этого окна и будто оказывалась под водой. Мое тело становилось невесомым, его покачивало течением, и мне было безразлично, где дно, а где поверхность. 

— Я целовал тебя, там внизу. Ты кипела в моих руках. — Он тихонько усмехнулся. — Так ты это называла. «Заставь меня вскипеть». Какие забавные выражения ты придумывала. Ты была такой стеснительной. Ненавидела все это обсуждать, хотела, чтобы я просто взялся за дело. Помнишь? 

Нет, не совсем. Многие мои воспоминания о том времени смутные, обрывочные. Мне нужно, чтобы он заполнил пробелы, хотя иногда девушка, которую он описывает, кажется совершенно незнакомой. 

— Тебе сложно было сдерживать стоны, — говорит он. — Ты закусывала губу, чтобы не закричать. Помню, однажды прикусила губу до крови, но не позволила мне остановиться. 

Я прижимаюсь лицом к матрасу, трусь о подушку, в то время как его слова наводняют мой мозг, переносят меня из моей постели в прошлое, где мне пятнадцать лет и я лежу раскинувшись на диване в его кабинете, обнаженная ниже талии, где я дрожу, горю, а он стоит на коленях у меня между ног, не сводя глаз с моего лица. 

«Боже, Ванесса, твоя губа, — говорит он. — У тебя кровь». 

Я качаю головой, вцепляюсь пальцами в подушки. Все нормально, продолжай. Просто покончи с этим. 

— Ты была такой ненасытной, — говорит Стрейн. — А каким упругим было твое тело. 

Кончая, я тяжело дышу через нос, а он спрашивает, помню ли я, что чувствовала. Да, да, да. Помню. Чувства всегда были моим якорем — то, что он со мной делал, как я извивалась в его объятиях и просила еще и еще. 

Я хожу к Руби восемь месяцев — с тех пор, как умер папа. Сначала она помогала мне справиться с утратой, но потом мы стали все больше обсуждать мою маму, моего бывшего парня, мою неудовлетворенность работой, неудовлетворенность вообще всем. Даже несмотря на скользящую шкалу Руби, это транжирство — отдавать пятьдесят баксов в неделю только за то, чтобы меня выслушали. 

Ее кабинет — комната с двумя креслами, диваном, журнальными столиками, на которых стоят коробки с салфетками, и мягким освещением — находится в паре кварталов от отеля. Окна выходят на залив Каско: видно кружащих над рыбацкими пирсами чаек, медлительные нефтяные танкеры и автобусы-амфибии, с кряканьем соскальзывающие в воду и превращающиеся в лодки. Руби старше меня — она годится мне не в матери, а скорее в старшие сестры. У нее темно-русые волосы, она носит одежду из натуральных тканей. Мне нравятся ее сабо с деревянными каблуками, нравится, как они цокают, когда она ходит по кабинету. 

— Ванесса! 

А еще мне нравится, как она произносит мое имя, когда открывает дверь. Как будто она рада, что на пороге оказалась я, а не кто-нибудь еще. 

На этой неделе мы обсуждаем мои планы на грядущие праздники: скорее всего, я поеду в родительский дом — впервые с тех пор, как не стало папы. Я боюсь, что мать в депрессии, и не знаю, как поднять с ней эту тему. Мы с Руби придумываем план, проговариваем разные сценарии, вероятные ответы мамы, если я предположу, что ей нужна помощь. 

— Думаю, все будет нормально, — говорит Руби. — Главное — отнеситесь к ней с пониманием. Вы двое довольно близки. Вы можете обсуждать и неприятные вопросы. 

Это мы-то близки? Я не спорю, но и не соглашаюсь. Иногда я поражаюсь, как легко я ввожу людей в заблуждение. А ведь я даже не специально. 

Мне удается не открывать пост в Фейсбуке до конца сеанса, когда Руби достает телефон, чтобы внести в календарь время нашей следующей встречи. Подняв глаза, она замечает, что я лихорадочно прокручиваю ленту, и спрашивает, не случилась ли какая-то сенсация. 

— Дайте угадаю, — говорит она. — Разоблачили очередного абьюзера.

Похолодев, я отрываю взгляд от телефона. 

— Спасу нет от этих бесконечных обличений, — печально улыбается она и заговаривает о последней оскандалившейся знаменитости — режиссере, который всю свою карьеру снимал фильмы об издевательствах над женщинами. За кадром он якобы любил появляться перед молоденькими актрисами без одежды и уламывал их на минет. 

— Кто бы мог подумать, что этот парень — извращенец? — иронически спрашивает Руби. — Все нужные доказательства в его фильмах. Эти мужчины прячутся прямо у нас под носом. 

— Только потому, что мы им потворствуем, — отзываюсь я. — Мы на все смотрим сквозь пальцы. 

Она кивает: 

— Очень точно. 

Наш разговор щекочет мне нервы. Я подбираюсь очень близко к краю пропасти. 

— Не знаю, что и думать о женщинах, которые снова и снова соглашались с ним работать, — говорю я. — Неужели у них нет никакого самоуважения? 

— Ну, нельзя винить женщин, — говорит Руби.

Не возражая, я протягиваю ей чек. 

Дома я накуриваюсь и, не выключив свет, засыпаю на диване. В семь утра мой телефон жужжит на паркете — пришло сообщение. На нетвердых ногах я иду за ним через всю комнату. Мама. «Привет, солнышко. Просто подумала о тебе». 

Глазея на экран, я прикидываю, что ей известно. Пост Тейлор висит на Фейсбуке уже три дня, и, хотя мама не общается ни с кем из Броувика, он разошелся очень широко. И потом, в последнее время она вечно онлайн: лайкает, репостит, ругается с троллями-консерваторами. Она легко могла его увидеть. 

Я сворачиваю сообщение и захожу в Фейсбук: 2300 репостов, 7900 лайков. Вчера вечером у Тейлор появился новый публичный статус: 

«ВЕРЬТЕ ЖЕНЩИНАМ».

Приобрести книгу можно по ссылке

Больше текстов о культуре и политике — в нашем телеграм-канале «Проект “Сноб” — Общество». Присоединяйтесь

Вам может быть интересно:

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
События нового романа Гузель Яхиной «Эшелон на Самарканд» разворачиваются в 1923 году. Молодой фронтовик Гражданской войны Деев и детский комиссар Белая сопровождают эшелон с голодающими детьми из Казани, лесов Поволжья к пустыням Кызыл-Кума и горам Туркестана, в хлебный Самарканд. На пути в четыре тысячи верст их ждет множество приключений — от поиска кормилицы для новорожденного до встречи с бандитами. «Сноб» публикует отрывок, в котором Деев вспоминает свое детство
У лауреата премии «Большая книга», финалиста премии НОС и обладателя «Русской премии» Михаила Гиголашвили в «Редакции Елены Шубиной» выходит новый роман «Кока». Главный герой, 27-летний наркоман Кока путешествует по Европе. День изо дня вместе со своими товарищами он охотится за дозой. По стечению обстоятельств наркоманский «рай» быстро заканчивается и сменяется «адом» в тюремной камере с десятью заключенными. «Сноб» публикует первую главу
Герои романа классика испанской литературы «Зима в Лиссабоне» — джазовой пианист Сантьяго и жена арт-дилера Лукреция. Во время знакомства между ними вспыхивает искра. Через что им придется пройти, чтобы быть вместе? Перевод книги, соединивший в себе драму, детектив и любовную историю, вышел в издательстве NoAge. «Сноб» публикует первую главу