Античный блюз. Энн Карсон и её Нобель
По-настоящему известных сегодня канадских писательниц всего две, и первой из них, безусловно, следует назвать Маргарет Этвуд. Её грациозные дистопии давно вписаны в историю литературы как XX, так и XXI века; «Рассказ служанки» (The Handmaid’s Tale, 1985) и вовсе бестселлер, располагающий эстетской киноадаптацией (саундтрек великого Рюити Сакамото) и масскультовым сериалом, что называется, «по мотивам», снискавшим ещё большую популярность, чем сам роман. Этвуд признали всюду: и в университетах, и на гик-конвентах, и в Голливуде, и в Европе (премия Франца Кафки и принцессы Астурийской — это вам не хухры-мухры). Всё у Этвуд есть, кроме достославного Нобеля — хотя, кажется, Этвуд не особо это беспокоит.
Зато Нобель есть у Элис Манро (1931—2024), второй канадской писательницы в предлагаемом мною списке. Преимущественно новеллистка, для Шведской академии она и понятней, и ближе, и, пожалуй, традиционней. Тонкий лиризм, чеховские ружья, айсберги и подтексты, никаких политических заявлений, в общем, искусство ради искусства и жизнь, искусством отражённая. Понятная, уместная, безукоризненная лауреатка. И действительно мощно писала: в той форме, что теперь как будто бы и не в почёте. Ушло время романов, ушло время рассказов, зато наступило — кто бы мог подумать? — время размытых формул, неясных жанров и велеречивых отступлений от темы, полётов мысли без строгой траектории.
Поэтому закономерно, что Нобелевскую премию по литературе за 2026 год вручили не Маргарет Этвуд, а Энн Карсон, поэтессе и эссеистке, славу которой определили университеты. Карсон много лет претендовала на титул и кочевала из списка в список — наряду с румыном Кэртереску, японцем Мураками, китаянкой Цань Сюэ и другими легендарными завсегдатаями нобелевского зала ожидания. Предыдущий забрал такой же давний игрок Ласло Краснахоркаи. Тенденция не меняется: последние годы Шведская академия предпочитает удобные, достоверные награждения; из знаковых прецедентов можно вспомнить разве что поддержавшего сербов Петера Хандке, но и было это в доковидные golden years.
Формулировка звучит следующим образом: «за её смелое и изобретательное творчество, которое в игривом диалоге с классической традицией создало новые формы для современной литературы». Что правда, то правда. Культовую славу в узких, но важных кругах Карсон заслужила работой с культурой Античности, преимущественно — с древнегреческим этосом, который преломляется у неё постмодернистским, намеренно гибридным взглядом на вещи, той раскрепощённостью мысли и языка, что возможна только в эпоху остаточных значений. О любви и древнегреческой лирике, в частности, одно из самых известных — переведённых и на русский — эссе Карсон «Горько-сладкий эрос» (Eros the Bittersweet, 1986).
При этом Античностью письмо Карсон не ограничивается. Ей важно мужское и женское (в разрезе, прежде всего, антропологии, социологии, эстетики), ей интересно соотношение прошлого и настоящего литературы (что проявляется как в выборе персоналий — Маргарита Поретанская, Симона Вейль, Геракл, Сапфо, так и в намеренном полистилизме). Карсон играет с цитатами, монтажом, её письмо интертекстуально и побуждает к настойчивому пересмотру устоявшихся представлений об искусстве. Нормальная, в общем, университетская работа — с оттенком герметики, игривого аристократизма: так в разные годы писали и Гай Давенпорт, и Уиндхэм Льюис, и Дэнтон Уэлч, и, опять же, Гертруда Стайн, к творчеству которой Карсон неоднократно обращается.
Вот послушайте: «Живущий в устной культурной традиции пользуется органами восприятия иначе, нежели тот, кто живёт в письменной; и в условиях иной расстановки приоритетов органов восприятия индивид начинает иначе выстраивать отношения с окружающей средой, понимать собственное тело и самое себя. Различия группируются вокруг физиологических и психологических аспектов самоконтроля. Самоконтроль наименее востребован в устной среде, где большая часть необходимой для выживания и понимания информации транслируется через открытые каналы органов чувств, главным образом слуха, в непрерывном взаимодействии индивида с окружающим миром. Абсолютная открытость среде — необходимое условие для осведомлённости и настороженности, и продолжительный быстрый обмен чувственными впечатлениями и реакциями между самим собой и средой — надлежащее состояние физической и умственной жизни. Перестать воспринимать окружающий мир чувственно — контрпродуктивно для жизни и мышления».
Эссе — важнейшая для Карсон форма размышления и определяющая модель самых известных её книг. Роман может начаться стихами (каким-нибудь сложноустроенным верлибром), продолжиться литературоведением, апориями на случай, а закончиться чем-нибудь совсем экстравагантным (от блюзовых разболтанных монологов до прямой речи автора, исповедальными озарениями). Карсон понимает мифологию — древнегреческую, опять-таки, — как бытовое событие после Джойса: мы запросто можем сравнивать себя с Одиссеем, Деметрой, Прометеем или Мелиноей, поскольку у нас есть на то основания. Всякая жизнь беспредельно сложна в деталях — и, как признаётся сама Карсон, «the task of a writer is only to perceive the small things» («Задача писателя состоит лишь в том, чтобы подмечать мелочи»).
Рассуждая о древних сюжетах и памятных стилях, Карсон говорит о нашем с вами человечестве, что цельность растеряло и воссоздавать не собирается. Потому и взгляд её на Античность предлагает своего рода компромисс: между университетом и улицей, академическим комментарием и тёмным словарём жаргона. В шестидесятые-семидесятые так работала с материалом волшебной сказки Анджела Картер, гениальная британская фантасмагористка; этакий прогрессивный взгляд на устаревшее, застывшее в тех исторических реалиях и обыкновениях. Так рождается остранение, вывернутый наизнанку смысл — и у Карсон мир античной энтелехии объяснён через сегодняшний рационализм, коммерцию, бытовуху и подростковую толкотню в шумном зале ресторана.
Взгляд победившего, всем давно опостылевшего постмодерна?
Кто знает.
«Аналогия между природой эроса и духом греческого алфавита может показаться вычурной современному, с детства грамотному человеку, но не исключено, что наша восприимчивость в этой области притупилась из-за привычки и безразличия. Мы слишком много читаем, слишком плохо пишем и слишком мало помним о том, какой восторг — учиться всему этому впервые. Подумайте, сколько сил, времени и эмоций затрачивается на попытки научиться: они поглощают не один год и существенно влияют на самооценку, во многом формируя дальнейшую способность к восприятию мира и взаимодействию с ним. Подумайте о том, как красивы буквы, и о том, каково это — познавать их».
Когда ещё молодой Джон Апдайк написал «Кентавра» (The Centaur, 1963) — рок-н-ролльную, коммерческую вариацию на мотив джойсовского «Улисса» (Ulysses, 1922), — всё это ощущалось вызовом действительности после Второй мировой войны с её теорией относительности, распадом атома и атомными же бомбардировками. Школьного учителя Хирона-Колдуэлла пронзила стрела, январский снег чист и наг, самые первые дни, и вместе с тем «механик наклонился к стреле и осторожно коснулся её хвоста. В пальцы его глубоко въелась грязь, прикосновение их было мягким от машинного масла». В мире, утратившем мифологию, сакральность, очень трудно найти опору, точку равновесия — и если мы хотим, чтобы правда вновь заиграла красками Античности, то, кажется, нам не остаётся ничего, кроме как отказаться от мифологии.
Поэзия, проза и эссеистика Энн Карсон сложна, грустна, нелюдима, восприимчива к механизмам времени; она демонстрирует нам классическую стройность былого внутри границ новой беспринципности, универсальной планетарной глупости. Что получается? Да ровно то, что никакая Античность не сработает, если мы перенесём её из туманов Эллады в бурелом домашних конспирологий, повсеместных фейков, эрзацов, копий и нейрослопа. Опрощённый миф не более чем сплетня — но Карсон, вопреки меланхолии и трагикомичности её стиля, полна страсти к взаимодействию. В её строках можно увидеть и Анджелу Картер, и гранд-авангард упомянутой уже Гертруды Стайн, и латинские параллелизмы Маргерит Юрсенар, но логика Шведской академии по-своему ясна и последовательна: в мире, уходящем от трудности сомнений к лёгкости решительных действий, необходимо помнить о том, как ещё можно — чувствовать, любить, и верить, и страдать. В прошлом году Нобель взял апокалиптически настроенный Краснахоркаи, в этом году у нас — вечерний блюз на окраине Античности в исполнении Энн Карсон.
«Нет, пример за примером демонстрирует нам: если разуму влюблённого представляется шанс выразить заветное желание, этим желанием окажется вовсе не “единица“. Это желание раскрывается в триангуляции, ибо упоение в том, чтобы стремиться: попытка дотянуться до чего-то совершенного — вот что вызывает совершенный восторг».