Бунт на коленях. Что нужно знать об анархизме Льва Толстого
Можно ли вообще назвать Толстого анархистом, если он не создавал политической организации и не призывал к смене власти?
Сегодня полмира считает Толстого анархистом. При его жизни так думало ещё больше народу. Самое забавное, что сам Толстой категорически с этим ярлыком не соглашался.
В начале XX века немецкий правовед Пауль Эльцбахер выпустил фундаментальный труд «Анархизм», в котором рассмотрел взгляды ключевых теоретиков движения: Годвина, Прудона, Штирнера, Бакунина, Кропоткина, Такера — и среди них Толстого. Между ними даже завязалась переписка. Толстой, конечно, возразил: мол, к анархизму он отношения не имеет, а проповедует лишь чистое раннее христианство, очищенное от церковных шор и искажений. Но раз уж его мысли отзываются у людей — ладно, протестовать не станет.
Уже в наши дни политолог Александр Христояннопулос написал книгу о христианском анархизме — единственное системное исследование на эту тему. И там наряду с Жаком Эллюлем Толстой снова на первом месте: фактически как родоначальник направления.
И для Эльцбахера, и для современных исследователей Толстой — безусловный анархист, хоть сам он и открещивался от этого слова. Они смотрят не на его личную самоидентификацию, а на корпус текстов. Толстой отвергает насилие, суды, армию и требует упразднить власть — то есть буквально разрушить саму архэ, властную вертикаль. Прибавьте сюда идеалы ненасилия, равноправия и взаимопомощи — и сходство с классическим анархизмом становится очевидным.
Но ведь его «анархистские» взгляды эволюционировали?
Верно. В письмах 1890-х он, с одной стороны, называет государство абсолютным злом, а с другой — злом неизбежным, от которого человечество избавится только по мере собственного нравственного взросления.
И главное: в отличие от революционеров-анархистов Толстой никогда не строил политических прожектов идеального будущего. Он настаивал не на переустройстве институтов, а на внутреннем нравственном усилии конкретного человека. Поэтому, если и считать Толстого анархистом, то очень специфическим — и только закрыв глаза на то, кем он видел себя сам.
Из каких конкретных положений состояла его общественная программа, если она вообще была?
Общественной программы в обычном смысле у него не было. Когда ему приписывают проект переустройства мира, часто смешивают его собственные взгляды с поздним толстовством. Толстой говорил о возвращении к первоначальному христианству и христианским общинам, но не превращал эти идеи в политическую программу. Его основные принципы — равенство, взаимопомощь, солидарность и прежде всего непротивление злу насилием.
Для Толстого насилие нельзя победить насилием: так оно лишь умножается. Отказ от него не означает пассивности. Напротив, человек должен договариваться, убеждать, искать диалог и принимать на себя гораздо более сложную ответственность.
Это, по сути, самый трудный и рискованный путь. Как писал Бердяев, Толстой предлагает человеку отказаться от привычных способов решать проблемы и буквально рискнуть всем. Такой отказ требует огромного нравственного усилия — и именно поэтому для Толстого он был не политическим проектом, а личным подвигом.
Что Толстой предлагал вместо государства? Самоуправление общин, добровольные объединения, религиозную общину или что-то совсем другое?
Идеалом для Толстого было возвращение к раннехристианской общине с полным самоуправлением. Но принципиальный момент: она держится не на договоре. В этом коренное отличие Толстого от Бенджамина Такера и всей американской школы анархизма с их идеей свободного контракта. Для Толстого юридический договор невозможен и бессмысленен. Если человек видит беду, он просто идёт и помогает — не по контракту, а по совести.
Община Толстого держится исключительно на духовных узах и личном нравственном росте каждого. По сути, место государства в жизни общества занимает этика: непротивление злу, солидарность, взаимная помощь и абсолютное равенство. Если сегодня поведение людей регламентирует государственная машина, то у Толстого эту роль берёт на себя внутренний нравственный закон.
Считал ли он реформы бессмысленными?
Любые государственные реформы Толстой считал бессмысленными. И дело не только в его позднем радикализме. Он изначально видел в самом институте государства главный источник милитаризма и фабрику насилия. Здесь принципиальная разница между ним и революционными анархистами: если для Бакунина и Кропоткина государство преступно прежде всего тем, что отнимает у человека свободу, то для Толстого — тем, что оно учит людей убивать друг друга и воспроизводит войну.
Поэтому любые улучшения системы для него — иллюзия. Власти могут сегодня сократить армию или объявить оттепель, а через пять лет сменятся правители, начнётся реакция, и милитаризм вернётся. Толстой прожил долгую жизнь и слишком часто наблюдал эти маятники: реформы, закручивание гаек, либерализация, террор. Он понимал, что, пока в центре цивилизации остаётся идея насилия, а люди не изменились нравственно, общество обречено ходить по кругу.
Что Толстой отвергал в православной церкви?
Толстой категорически отвергал догматы церкви: Троицу, непорочное зачатие, воскресение мёртвых, чудеса и само существование рая и ада. Для него Иисус Христос был великим человеком, гениальным моралистом, но абсолютно лишённым божественной природы. Разумеется, он отметал и всё внешнее — обряды, таинства, иконы, мощи и саму церковную иерархию, считал священнослужителей узурпаторами и главными исказителями веры.
О загробной жизни Толстой рассуждал, вдохновляясь пантеизмом. Бессмертие в его оптике существует лишь в двух формах: как коллективная историческая память живущих и как посмертное растворение индивидуального человеческого «я» в общем «боге любви». Когда из христианства вычитаются чудеса, божественность Христа и догматика, от него остаётся чистая этика: Нагорная проповедь, непротивление злу насилием и любовь к ближнему. Сам писатель был абсолютно убеждён, что именно это и есть истинное первоначальное христианство.
Однако богословы спорят об этом до сих пор: если ты лишаешь Христа божественности, остаёшься ли ты христианином вообще? В этом и кроется главная сложность отнесения Толстого к христианскому анархизму.
Если человек не применяет силу, то защитить слабого от преступника (или даже того же государства) становится невозможно. Как Толстой отвечал на это возражение? Мог ли он допустить насилие в ситуации непосредственной угрозы жизни другого человека?
У Толстого был абсолютно бескомпромиссный отказ от насилия — без исключений. Даже если тебя идут убивать, брать оружие или отбиваться нельзя. Можно говорить, убеждать, взывать к совести, но не бить в ответ: отвечая силой, ты мгновенно переходишь на сторону зла. А что делать, если вооружённый человек нападает на твоего близкого? Здравый смысл требует пустить в ход кулаки или оружие. Толстой же предлагает закрыть его своей грудью, отвлечь внимание, принести себя в жертву — но не вступать в драку. Именно этот пугающий максимализм вызывал ожесточённые споры и заставил философа Ивана Ильина позже написать знаменитый трактат «О сопротивлении злу силою», направленный против расползающегося по миру толстовства.
Точно так же Толстой смотрел и на отношения с государством. Будучи радикальным пацифистом, он открыто одобрял отказ от армии и уклонение от призыва. Спрятать человека от мобилизации, переправить его за границу — с точки зрения Толстого, безусловное благо: ты помогаешь ближнему и не даёшь ему стать убийцей на войне. Но опять-таки без встречной агрессии: прятать беглеца можно, но взрывать призывные пункты или стрелять в жандармов — табу.
Что он думал о защите государственных границ? Должен ли человек отказаться от военной службы даже в случае нападения извне?
Если во времена «Войны и мира» Толстой воспевал «дубину народной войны» и право защищать родную землю, то поздний Толстой говорил, что никакой защиты государственных границ быть не может. Что делать, если в страну вторгается враг вроде армии Наполеона? Толстой предлагает массовое неповиновение приказам, дезертирство и отказ стрелять.
Это работа «мягкой силы», предвосхитившая тактику Махатмы Ганди. Во-первых, войско противника можно разложить изнутри словом и проповедью: если печатать прокламации на французском языке и объяснять солдатам бессмысленность бойни, армия начнёт распадаться сама по себе. Во-вторых, если солдаты остаются на поле боя, Толстой предлагает бросить оружие и встать живой стеной перед наступающим врагом. В человека, который целится в тебя, выстрелить легко. Но выстрелить в безоружную спокойную толпу — колоссальное испытание для совести любого солдата. Толстой верил, что ни одна милитаристская машина в мире не выдержит необходимости хладнокровно расстреливать безоружных — она неминуемо даст трещину и сломается изнутри.
Толстой призывал к аскетизму, труду и отказу от собственности, но оставался графом и владельцем имения. Как он объяснял это противоречие?
Ему было мучительно трудно соответствовать собственному учению. Он шил сапоги, пахал, выходил к иностранным репортёрам в простой рубахе, изображая крестьянина, но прекрасно осознавал фальшь всего этого. Граф оставался графом в барской усадьбе. В дневниках 1890-х нарастают не просто депрессивные, а откровенно суицидальные настроения: уходя в лес, Толстой боялся брать ружьё (давно уже не занимался охотой, конечно, но даже после того, как стал вегетарианцем, часто брал ружьё по привычке), понимая, что может пустить пулю в лоб.
Единственной отдушиной и живым доказательством его правоты были духоборы. Свой радикальный аскетизм, культ физического труда и отказ от частной собственности Толстой во многом перенял именно у них. Духоборы на практике доказывали, что ненасильственный крестьянский мир без государства возможен. Позже, спасая общину от царских репрессий, Толстой вместе с Кропоткиным развернёт гигантскую кампанию и отдаст гонорар за роман «Воскресение», чтобы оплатить их эмиграцию в Канаду.
Радовало ли его появление последователей или оно, наоборот, заставляло его опасаться превращения в «гуру» с готовой доктриной?
Если верить воспоминаниям близких, роль живого святого и наставника Толстого совершенно не радовала. Он упорно повторял, что никакой он не гуру и не создатель нового учения.
При этом он тоннами получал восторженные письма со всего света, принимал журналистов, охотно раздавал интервью и выслушивал комплименты от главных интеллектуалов эпохи. Тешило ли это его самолюбие? Наверняка, он ведь был живым человеком. Но главное — он занимался тем, что мы сегодня назвали бы глобальным нетворкингом: выстраивал международную сеть единомышленников и знакомил их между собой. Толстой верил в своеобразный экуменизм: если отбросить мистику, обряды и догмы, оставив одну этику, то все религии говорят об одном. Поэтому он на равных переписывался и с протестантами, и с иудеями, и с буддистами.
В дневниках Толстой постоянно отбивался от статуса пророка. Но насколько глубоко этот всемирный культ проник в него самого и что он на самом деле думал о себе, оставаясь один на один с зеркалом, — тут даже исследователи спорят до сих пор. Нам остаётся только догадываться.
Как государство и церковь относились к толстовцам?
И государство, и церковь видели в толстовцах прямую угрозу. Казалось бы: движение абсолютно мирное, без криминала. Но властей пугала именно внутренняя, моральная сила этого учения. Люди просто отказывались подчиняться государственной логике и присягать официальным институтам.
В 1901 году Синод выпустил своё знаменитое определение: формально писателя даже не предали анафеме, а констатировали, что граф Толстой сам «отпал» от православия. Это стало рубиконом. Впрочем, толстовцев опасались не только чиновники и священники, но и многие русские интеллектуалы. Владимир Соловьёв в своей предсмертной книге «Три разговора» вывел графа как хитрого соблазнителя (персонаж Князь). В религиозных и академических кругах Толстого вообще нередко шёпотом или открыто называли лжеучителем и едва ли не антихристом.
Он предлагал внешне безупречную этику — чистое ненасилие, благородство, заповеди Христа без «поповщины». Люди на это легко покупались. Но в этом не оставалось самого фундамента веры: ни Воскресения, ни Бога, ни благодати. Поэтому для многих современников толстовство выглядело не безобидным чудачеством, а опаснейшей духовной диверсией, выбивающей почву из-под ног страны.
Как взгляды Толстого влияли на его отношения с семьёй? Разве в них была та самая любовь, о которой он так долго размышлял?
В последние годы в Ясной Поляне царил форменный ад. Дом был расколот, Толстой почти не разговаривал с женой, а всем заправлял Владимир Чертков — главный менеджер толстовства. Доходило до абсурда. Софья Андреевна не могла просто так подойти к собственному мужу, а Чертков говорил ей: «Лев Николаевич принадлежит человечеству, смиритесь». Новый секретарь писателя, Валентин Булгаков, буквально чувствовал себя нейтральной Швейцарией между тремя огнями.
Семейный быт Толстого — буквально памятник лицемерию. Он мучился от того, что проповедует аскетизм, оставаясь барином со слугами. Толстой не был князем Кропоткиным: тот в эмиграции реально жил своим трудом и сам варил себе кашу. Кропоткин стал тем, кем Толстой всю жизнь отчаянно мечтал быть. А Софье Андреевне впору ставить памятник из золота: она десятилетиями терпела невыносимый характер гения, переписывала тома его рукописей и тащила на себе весь дом. Любви там уже не оставалось — только обида и контроль.
Поэтому ночной побег 82-летнего Толстого — никакой не каприз. Это была паническая попытка вырваться из токсичного тупика и фальши, чтобы хотя бы перед смертью не противоречить собственному учению.
Беседовал Алексей Черников
