Издательство: «Новое литературное обозрение»

Когда в 1470 году печатное слово впервые пришло во Францию, власти не понимали, как к нему относиться. Надзор за печатным станком был возложен на Парижский университет: под его эгидой со Средних веков находились переписчики и торговцы рукописными книгами. К тому времени размножение манускриптов было оптимизировано за счет «конвейерной» системы ручного копирования, известной как «pecia». Тем не менее такая продукция практически не выходила за пределы Латинского квартала, и покупали ее в основном студенты. В XVI веке, с началом распространения протестантизма, книгопечатание превратилось в мощную подрывную силу. Сначала королевская власть попробовала пойти напролом: эдикт Франциска I от 13 января 1535 года накладывал запрет на любую печать; нарушителям грозила виселица. 

Но в эпоху религиозных и гражданских потрясений, то есть вплоть до консолидации власти в руках Людовика XIV , ни эта, ни последующие репрессивные меры не возымели действия. Лишь к 1700 году государство разработало сложный механизм контроля производства и продажи книг; вплоть до революции 1789 года власти издали не менее 3 тысяч эдиктов и ордонансов, ограничивавших возможности печати. Между тем спрос на книги постоянно рос, и издатели, как и книготорговцы, всеми силами старались этот спрос удовлетворять. Это не значит, что история управления книжным делом в XVIII веке сводится к противостоянию между автократическим режимом и представителями книжных профессий. Но в ней не разобраться, изучая одни эдикты; необходимо заглянуть внутрь, чтобы увидеть характерную смесь лоббизма, интриганства, торговли влиянием — словом, политики, в том виде, в каком она была свойственна Старому порядку.

Эта политика была скрыта от посторонних глаз; ею занимался правительственный департамент, носивший название Дирекции книготорговли. Как раз в середине XVIII века в оборот вошло слово «бюрократия», когда из-за бумажной волокиты («paperasse», как ее тогда называли) коридоры власти оказались погребены под горами бумаг. Дирекция книготорговли аккумулировала их в таком количестве, что, заглянув в ее фонд во Французской национальной библиотеке (BnF), трудно не впасть в отчаяние. Но время от времени среди бесконечных меморандумов попадается что-то неожиданное, и, открыв очередную бумагу, натыкаешься на страстный монолог Дидро:

В самом деле, если человеку не принадлежит творение его разума, неповторимое детище его штудий, изысканий и ночных бдений, плод долгих занятий и наблюдений; если ему не принадлежат самые чудесные часы, самые дивные мгновения его жизни; если ему не принадлежат его собственные мысли, сердечные волнения, важнейшая частица его самого — та, что не ведает тлена, та, что награждает его бессмертием, — что же тогда ему принадлежит?

Речь идет о том, что сегодня называется интеллектуальной собственностью. Как когда-то Мильтон, призывавший в «Ареопагитике» (1644) отказаться от цензурных разрешений на публикацию, Дидро , пуская в ход всю мощь своего недюжинного красноречия, доказывал необходимость ослабить запреты, ограничивавшие свободу печати. Но власти остались глухи к его доводам по поводу авторских прав. У них были заботы посерьезнее: блюсти собственные интересы и улаживать разногласия между книготорговцами. Да и сам Дидро выступал на стороне своего издателя Андре-Франсуа Ле Бретона и парижской Гильдии книготорговцев, претендовавшей на монопольное владение издательскими привилегиями. 

В 1764 году недавно возглавивший Дирекцию Антуан де Сартин задумал ограничить срок действия привилегий и тем самым положить конец монополии. Но — возражал Дидро — это совершенно неприемлемо! При создании произведения автор получает на него неограниченное право собственности. Когда издатель приобретает его у автора, то вместе с рукописью к нему переходит столь же неограниченное право собственности. Конечно, нужно еще получить одобрение цензора, а затем заплатить за привилегию, поскольку только эти шаги дают исключительное право продавать книгу, которое должно быть зарегистрировано Гильдией. Но подобные формальности лишь подтверждают существование права, источником которого является творческий акт.

Впрочем, перед тем как подать записку Дидро в Дирекцию книготорговли, Гильдия убрала оттуда его имя и личные комментарии, а также подчистила доводы, вычеркнув любые намеки на свободу печати. (Позднее Дидро в переписке упоминал о ней именно как о сочинении «о свободе печати».) Тем не менее, несмотря на жестокую редактуру, Дирекция прекрасно понимала, откуда ветер дует. В этом можно убедиться, проследив этапы прохождения записки через бюрократическую систему. Дидро обращался непосредственно к Сартину, с которым был лично знаком. После правки Гильдии обезличенный вариант записки был подан Сартину , который передал его Жозефу д’Эмери, опытному инспектору полиции, осуществлявшему надзор за книготорговлей. Д’Эмери , также знавший Дидро и имевший обширный опыт общения с Гильдией, переадресовал записку генеральному секретарю Дирекции Франсуа Марену. Последний составил меморандум, в котором опроверг доводы Дидро как попытку отстоять доминирующее положение Гильдии. Сравнение подлинного и переделанного текста записки подтверждает его вывод. Монопольно владея большей частью привилегий, члены Гильдии хотели, чтобы государство признало их собственность неотчуждаемой. Им вряд ли удалось бы найти более красноречивого защитника, чем философ.

Дидро — пропагандист на службе у лоббистов? Такое предположение покажется оскорбительным, если видеть в создателе «Энциклопедии» лишь олицетворение просвещенческого духа свободной мысли. Но он был человеком своего времени, а при Старом порядке просить короля о привилегиях было обычным способом ведения дел. Собственно, с точки зрения государства, разрешение на публикацию относилось к разряду королевских милостей. Как раз об этом писал Анри-Жан Мартен: «Издательские привилегии являются временной милостью, сильно отличающейся от владения домом или землей». Вопрос «милость или собственность?» снова оказался на повестке дня после публикации королевских эдиктов от 30 августа 1777 года, вводивших новую систему регулирования книгоиздания и книготорговли. Это были первые официальные документы, в которых использовалось выражение «авторское право» (копирайт). Возникло оно намного раньше, и его реальный смысл был одной из множества проблем, которые Дирекция пыталась прояснить, неуклонно наращивая бумагооборот.

В XVI веке, когда профессиональное сообщество печатников и книготорговцев только начало формироваться, оно находилось под юрисдикцией Парижского университета, ранее следившего за тем, чтобы при копировании рукописей не извращались церковные догматы. С появлением книгопечатания и распространением протестантизма этот надзор превратился в цензуру. По мнению властей, дело стало слишком серьезным, чтобы оставаться в руках профессоров Сорбонны. В 1566 году, в разгар кровавых Религиозных войн, был выпущен Муленский ордонанс, передавший контроль за книгопечатанием государству. Для издания книги надо было получить привилегию, скрепленную большой печатью королевского канцлера или, при его отсутствии, хранителя печатей. При этом книготорговцы и печатники, число которых резко возросло, продолжали формально считаться младшими членами (suppôts) университета, что не позволяло им, в отличие от других ремесленников, обзавестись собственной корпорацией. Решение о создании Гильдии было принято лишь 16 июня 1618 года, в рамках начатой Бурбонами консолидации государственной власти. 

Согласно статутам, определявшим привилегии, функции и структуру Гильдии, только ее члены имели право печатать, продавать и переплетать книги. Формально они продолжали числиться за университетом и должны были проходить номинальную экзаминацию, подтверждавшую их способность читать латинские тексты и хоть как-то разбирать греческие, но реально подчинялись королевской канцелярии. Переплетчики вскоре выделились в отдельную корпорацию.