Дмитрий Коваленин: «Романы Мураками теперь — развлечение для гурманов от здоровой литературы»

В начале 1990-х вы уехали в Японию, и в этот период переезд казался закономерным: надо было зарабатывать новыми способами тогда, когда старые уже не работали. Насколько легко вы вписались в жизнь в Ниигате, чем эта новая глава отличалась от жизни на Сахалине и во Владивостоке?

В Ниигату я вписался не сразу: два месяца искал работу, пока жил у своего давнего японского приятеля. В итоге устроился с тремя языками в большом полугосударственном порту, который очень хотел закрутить сразу несколько мегапроектов с дальневосточными портами «новой России». О том, что будет с этой «новой Россией» дальше, тогда никто и не догадывался... Но добрый десяток лет я в японской фирме отпахал от звонка до звонка, получил огромный опыт — и языковой, и житейский.

Но главное — нашёл, что искал. И в итоге всё-таки «открыл» для нас новую «звёздочку» современной японской прозы. И к началу нулевых, когда все эти мегапроекты с Россией дружно накрылись медным тазом, я уже был готов вернуться и «перековаться обратно» — из корпоративного служаки в переводчика современной литературы. Что, вообще-то, и было моей изначальной целью...

Ну, а чем эта «новая глава» в жизни отличалась от прежней — боюсь, вопрос слишком огромный для интервью. Лучше просто почитайте мою биоповесть «Сила трупа» — эта сумасшедшая история практически документальна, ни один её персонаж не выдуман. Или просто побродите по сайту «Виртуальные суси». То был первый на свете русскоязычный сайт о Японии «глазами оттуда», который мы тогда наворотили с Вадимом Смоленским (вторым по счёту переводчиком Мураками) и за который в 2000-м даже получили всероссийскую «Интел-интернет премию»... Теперь-то там, можно сказать, сайт-музей, но ресурс весьма ностальгический, да и большинство материалов так и не устарело до сих пор. Вот и первое интервью, которое мы взяли у Мураками, появилось именно там, хотя сейчас уже входит в бумажные книги.

А как вообще появилась идея переводить современную японскую литературу для России и найти именно своего автора?

«Идея» эта у меня появилась ещё в школьные годы. Точнее, не идея, а детская мечта, это гораздо глубже. На Сахалине я учился в английской спецшколе, а параллельно ходил в музыкалку, на классы фортепьяно. В школьной рок-группе играл на клавишных, пел... И английский учил «вживую», то есть по песням «Битлз» и «Пинк Флойд» и опере «Иисус Христос Суперзвезда». Вот только всё никак не мог понять, что же я буду делать в жизни с одним лишь английским, потому что ближайшей заграницей — буквально в 300 км от нас — была не Америка и не Англия, а Япония. Страна, с которой советские люди после войны практически никак не общались и о которой наш тогдашний человек имел очень дремучее представление. И уж английского для её понимания было совсем недостаточно.

Судите сами. Последним «современным» японским писателем, которого нам скармливали, вплоть до развала СССР оставался Юкио Мисима. Писатель, которого в самой Японии считают, условно, кем-то вроде нашего Лимонова или Проханова. Всеяпонским обожанием он уж точно никогда не пользовался. Да ещё и по характеру — самовлюблённый милитарист, который, как известно, покончил с собой в 1970-м — в знак протеста против того, что после войны Японию «лишили армии»… И по его произведениям нам предлагали знакомиться с нашим ближайшим соседом? Чушь какая-то, спинным мозгом чувствовал я.

В общем, всё это настолько не вязалось ни с реальной жизнью, ни со здравым смыслом, что пора было что-то делать. Поэтому, окончив школу, я поехал во Владивосток и поступил на отделение японской филологии. Там уже были летние практики в хабаровском «Интуристе», знакомства с носителями языка и путешествия с живыми японцами по СССР. Ни гейш, ни самураев, ни тем более упёртых милитаристов я среди них не встретил. И окончательно убедился в том, что полувековую «чёрную дыру», зияющую в нашем представлении о Японии, срочно пора заполнять чем-то стоящим — и настоящим, сегодняшним. Тогда-то у меня и включился инстинкт сахалинского рыбака в сентябре, когда лосось идёт по реке на нерест.

И вот, наконец, в самом начале 90-х я попал в Японию уже по контракту. Честно признаюсь: вкалывать в порту с литературным образованием в голове — ужасная скука. Каждый день после работы я отправлялся в книжные магазины и шарил на полках в поисках чего-нибудь интересного. Но книг там было столько, что «наскоком», без чьих-то рекомендаций, разобраться, что из всего этого действительно стоит внимания, было физически невозможно. Чем дольше я во всём этом копался, тем больше запутывался.

И вот однажды я вышел, совсем расстроенный, из очередного книжного, добрёл до кварталов Фурумати — Старого города — и поднялся по винтовой лесенке в крохотный рок-н-ролльный бар «Аллилуйя», где иностранцы, жившие в Ниигате, собирались за пивом по вечерам. А заправлял тем баром лучший городской диджей по имени Дзюндзи — умный, начитанный парень, космополит, да ещё и женатый на канадке. Он бегло говорил по-английски, много путешествовал за границей, был человеком широких взглядов; его мнение я, как и многие, очень ценил. Вот я и спросил его: «Какой, по-твоему, сегодняшний японский писатель способен стать “суперзвездой” в других странах?»

Как сейчас помню, Дзюндзи выдержал эффектную паузу, чтобы сменить на вертушке Тома Уэйтса на Тима Бакли. А затем произнёс: «Харуки Мураками». И прямо из-под барной стойки выудил и протянул мне книгу, которую только что прочитал.

Так, благодаря Дзюн-сану, я взялся читать «Охоту на овец». И практически сразу почувствовал: «Аллилуйя!» Во-первых, то была отменная история, реально крутой психотриллер в духе Фрэнсиса Копполы. Во-вторых, в самом тексте ощущалась внутренняя музыка, неповторимая авторская интонация, которая меня покорила так, что самому захотелось её «пропеть», уже на русском. А в-третьих, уже на второй странице я совершенно забыл, что автор — японец. Я читал эту книгу просто потому, что мне нравился этот литературный рок-н-ролл — казалось, его герой-исполнитель воспринимает мир примерно так же, как я. Хотя, дочитав роман, я всё-таки убедился: написать это мог только японец и никто другой. То был чистый японский дзен, пускай и помноженный на Юнга, Фрейда, мировой кинематограф и рок-н-ролл, но при этом остающийся чисто японским дзеном.

Почему, на ваш взгляд, Харуки Мураками стал знаковым японским автором эпохи начала нулевых? 

Сам Мураками ещё в 2000-х заметил, что его проза особенно популярна «в странах, где люди потеряли внутренние ориентиры». Когда вспоминаешь наши аховые девяностые, эта формулировка невольно приходит на ум. Как пел в те годы «владивостокский Боб Дилан», поэт и рок-бард Александр Дёмин: «Я не знаю в жизни, чего хочу, но чего не хочу — я знаю». Примерно таким был и главный герой в ранних, самых драйвовых романах Мураками. «Я не хочу ничему принадлежать» — вот девиз по жизни как у самого Мураками, так и у его протагонистов. Неагрессивное противостояние системе, с которой не хочешь иметь ничего общего. Дескать, да, я, возможно, ещё не разобрался в себе, но у меня есть свои моральные установки — и вы не заставите меня делать то, чего я не хочу. Этим он, собственно, и завоевал сердца миллионов как у себя в Японии, так и по всей планете, включая Россию.

Теперь-то, конечно, понимаешь: по сравнению с нынешним «очиповываньем» и «обезличиваньем» очередных миллионов по всему белу свету то были ещё цветочки. Сегодня «моральные установки» молодёжь черпает уже не из личного опыта и даже не из мировой литературы, а из локализованных соцсетей, проплаченных своими корпорациями да идеологами в каждой отдельной стране. «Я не верю ни чёрным, ни белым, ни серо-буро-малиновым, потому что это всё пропаганда», — говорят нынешние 20–30-летние и, не сговариваясь, уходят в затворники-хикикомори. И это ещё в лучшем для них случае. Но в целом — выключают себя из веры в человека вообще, ориентируясь разве что на «мудрость» искусственного интеллекта. А это уже попахивает чеховской «Палатой № 6», что крайне грустно и тревожно.

Сегодня людям очень сложно понять даже то, чего они делать не хотят. Потому и романы Мураками теперь — уже развлечение для гурманов от здоровой литературы и искренней музыкальной интонации. Что ж, всякому овощу своё время. И Мураками, по крайней мере ранние романы, я уверен, ещё будут востребованы. А для широкой публики в той же Японии сейчас наступило время «стебущихся женщин» — таких, например, как Саяка Мурата или Юкико Мотоя, которые вообще ничего не принимают на веру — и буквально всё вокруг подвергают сомнению. Посмотрите внимательно в любые сетевые комменты — что на русском, что в автопереводах. На знамёнах молодёжи по всему белу свету — едкий стёб, развенчивание догм и срывание моральных табу. Как сказал поэт: «Мы знаем, каково с серебром — посмотрим, каково с кислотой»... И если для молодёжи девяностых и нулевых герой Мураками был крутым и стильным «внутренним бунтарём», то сегодня многие воспринимают его скорее как наивного романтика. Ему бы, мол, нынешние буераки-реки-раки, все эти наши «глухие, окольные тропы»!

Да и настоящего, живого рок-н-ролла с нынешними гэпэчатами не получается, как ни старайся. Всё-таки джаз и рок-н-ролл — это музыка поколений, которые, повторяю, хотя бы понимали, чего они не хотят. И эта волна их объединяла. И в литературе, и в кино — эволюция та же.

Первого спонсора на издание «Охоты на овец» вы искали сами, как был устроен издательский процесс в начале нулевых? Какова роль питерского и московского книжного сообщества в раскрутке Мураками? Чем этот процесс отличается от современного, когда кажется, что инструментов для продвижения стало сильно больше?

Ну, это опасное заблуждение. Технически таких инструментов, может, и стало больше, но ещё больше стало идеологических запретов — как внутри самой России, так и с копирайтами на публикацию из-за рубежа. Одно за другим издательства то захлопывают, то засуживают, то они же сами не выдерживают своих же сверхрасходов и нескончаемых битв с сетевыми пиратами — в эпоху гибели бумажных книг и массового перехода на электронное чтиво.

Но в начале 2000-х ситуация была зеркальная. Издатели готовы были выпускать что угодно, если найдутся деньги. Но если вы предлагаете им нового, ещё никем не раскрученного автора, тогда «это уже ваши риски, найдёте спонсора — поговорим». Вот и пришлось сперва раскручивать «Овец» на сети. А уж на заре Рунета, когда всё только начиналось, была вольная вольница для всего, чего только душа пожелает. Именно там все вдумчивые читатели-писатели-издатели собирались в креативные стайки. Чего стоило историческое ЛИТО имени Стерна под предводительством Александра Житинского! Какие люди там творили, спорили до хрипоты (от Дмитрия Горчева до Ксении Букши и Линор Горалик* — и прочих знаменитостей, которых нынче и упоминать-то рискованно) — и совершенно свободно обсуждали всё, что в голову взбредёт!

Вот там-то в конце 90-х и появились знаменитые «Тенёта» — конкурс сетевой литературы с самим Борисом Стругацким в жюри. Где в номинации «Переводы» победил отрывок из моего перевода «Охоты на овец». И сам Борис Натанович мне диплом подписал, до сих пор у меня на стенке висит. Ну, а чуть погодя, уже на волне сетевой раскрутки, нашёлся и спонсор — мебельный магнат из Литвы. Прямо взял и написал мне по мейлу: чего, мол, такую хорошую книжку не издашь? Да издатели денег просят, говорю, у меня столько нет... Ну давай издадим, предложил он. А я в то время ещё в Ниигате сидел. Так он не поленился, сам съездил в Питер, договорился с издательством «Азбука», заплатил сколько и кому нужно — и уже тогда, наконец, «Овца» расповсюдилась по нашим читателям уже на бумаге. Вот она, сила сетевого слова в эпоху политической оттепели!

А вы говорите — издательские инструменты. А пообщаться?.. Шучу, конечно, но есть над чем и задуматься, и погоревать, и свои выводы сделать на будущее.

Из всех произведений Мураками вы особенно выделяете «Страну Чудес без тормозов и Конец Света». Почему?

На мой персональный взгляд, «Страна Чудес...» — его творческая вершина. Это  виртуознейшее по сюжету и мощнейшее интеллектуальное погружение в миры необуддизма и Карла Юнга в одной тарелке — под японскими соусами и вперемешку с блюзами от Боба Дилана. Подобрать для этого вербального замка такой русский язык, который звучал бы естественно даже в истории о современном японце — хиппанутом фрилансере, не желающем ничему принадлежать и бредящем песнями мирового рок-н-ролла, — вот это была и задача из задач, и муки на галерах, и невыразимое удовольствие в процессе. Приключениям этого перевода посвящена целая глава в моём документальном триллере «Суси-Нуар. Занимательное муракамиедение» — монографии о жизни и творчестве Мураками, которую я писал на стажировке в Токийском университете. А через несколько лет дописал к ней ещё и второй том. Так что «ирассяй», то есть велкам — все возможные детали и подробности о творчестве сэнсэя, какие только смог, я собрал для наших читателей именно в этом двухтомнике. 

Вы говорили, что в романе «1Q84» почувствовали «мрачняк», «достоевщину» и поколенческий разрыв. Значит ли это, что более поздний Мураками, например «Убийство Командора», говорит уже на языке, обращённом к другой аудитории? 

Да, конечно, как и у любого писателя, с возрастом у Мураками меняются акценты, интонация, сюжетный и философский драйв. Взрослеют (а то и стареют) не только он сам, но и его самые первые читатели. Это совершенно нормальное явление. Но, как ни жаль, нынешняя лига чтецов прикипела к фастфудному подходу и уже на автомате считает, что лучшее — это обязательно что-нибудь свеженькое. И знакомиться с ним порой пытается с какого-нибудь «Убийства Командора», которое автор написал уже совсем седым, в 70 лет. Большая ошибка: не зная, откуда уши растут, заблудиться и уже не вернуться к тому беспечному джазолюбу, который всю свою жизнь «не хочет ничему принадлежать», но чья творческая вершина приходится на тридцати- и пятидесятилетний хребет жизненного пути.

В последнее время вы переводите много современной женской японской прозы. Почему такой выбор?

Просто в матушке-природе всё устроено так, что если резинку очень долго оттягивать в одну сторону, она сорвётся и ударит ровно в противоположную. Японское общество очень долго, более восьми веков до сих пор,  закисало в патриархате. Примерно с XII века (конца эпохи Хэйан) японскую женщину начали превращать в уникальный «инструмент», который сами же японцы до сих пор называют «следящая за порядком изнутри» (так же, кстати, называется и моя лекция на эту тему в сети): бессловесное, но очень удобное в быту домашнее существо, готовое прийти на помощь в любой момент, но не смеющее и слова сказать поперёк воли мужа, отца или взрослого сына.

Возможно, сам этот гендерный перекос, замешанный на оголтелом мачизме, и довёл японское общество, в числе прочего, до трагедии Хиросимы и Нагасаки. И после Второй мировой, налаживая мирное обустройство жизни, женщины медленно, но всё уверенней начали брать бразды правления в свои руки. И в итоге уже в прошлом году — впервые с незапамятных времён! — женщина возглавила правительство Страны восходящего солнца.

Так или иначе, факт остаётся фактом: за последние тридцать лет женщины в Японии сочиняют и больше, и чаще, но главное — страстнее и аппетитнее, чем вконец заработавшиеся зануды-мужчины. Да, суперпатриархальный уклад, тормозивший первую страну, научившуюся жить без армии, начал трещать по швам. Уже к середине 80-х Такако Дои стала первой в истории женщиной — членом японского парламента, возглавила социалистическую партию и добилась принятия целой кучи законов за гендерное равноправие — как в оплате, так и в защите труда.

В литературе же «бабий бунт» шарахнул дуплетом — сразу и в поэзии, и прозе. В 1987 году скромная школьная учительница, преподававшая детям основы японского стихосложения, выпустила книгу, в которой описала жизнь современного ей Токио в тысячелетней давности форме виртуозных пятистиший-танка. Авторский взгляд на себя и свои чувства будто из глубины веков оказался поистине снайперским — и со страниц уважаемых литературных журналов, а затем и с первых полок ведущих книжных универмагов Японии заструились «сверхновые танка» Тавары Мати. Её дебютный поэтический сборник «Именины Салата» вызвал такую мощную волну подражательниц как феминистского, так и эротического толка, что сама же Тавара-сан, поначалу возглавив было целое направление поэзии «женское нео-танка», в итоге махнула рукой на фанатов и ушла переводить антологию древней поэзии «Манъёсю». А в России «Именины Салата» удалось выпустить только однажды — небольшим тиражом в издательстве «Корова-книги». Но и  этого оказалось достаточно, чтобы «японутая» фанатская братия расповсюдила эти необычные стихи по всему Рунету. 

Такие же революционные сдвиги начали происходить и в японской прозе. С начала 80-х годов новые имена стали появляться на небосклоне японской литературы как грибы после дождя. О буме и лидерах сегодняшней женской прозы, таких как Ёко Огава, Ёсимото Банана, Юкико Мотоя, Саяка Мурата, можно послушать мою лекцию на сайте Самарской библиотеки.

И, конечно, за успех этих авторов в России хочется отдельно поблагодарить издательство NoAge. Дай им Будда здоровья и процветания, а всем нам — времени и сил, чтобы и дальше отслеживать эти маленькие, но жизнеутверждающие шедевры. Как говорят в Японии, «спасибо, что для нас устаёте»!

* Линор Горалик (настоящее имя — Юлия Борисовна Горалик) признана Минюстом РФ иностранным агентом.