Издательство: «АСТ»

Уход мамы обернулся для семьи чудовищным ударом. То был несчастный случай — споткнувшись, она не удержалась на ногах, упала, ударившись виском о край комода. Когда София прибежала на крики домработницы, было уже поздно — мама не дышала. На её отпевание пришёл чуть ли не весь городок, и в церкви негде было яблоку упасть, но толпа не утешила Софию, а, наоборот, раздражала, ведь в неподдельном участии людей она видела не сожаление, а праздное любопытство и плохо скрываемое чувство облегчения оттого, что в этот раз беда обошла их стороной… Скорбь, разочарование, гнев, бессилие, злость и каменное, неподвластное всякому утешению горе наполняли её целиком, не позволяя вздохнуть. Хотелось кричать, и топать ногами, и, как деревенские плакальщицы, расцарапывать себе лицо ногтями, но делать это было нельзя, и София беззвучно плакала, склонив голову и роняя на исхоженный пол старой церкви слёзы, удивляясь тому, что они прозрачны. «А должны быть кровавыми», — шептала она, кусая губы. Понадобилось немало времени, чтобы семья если не смирилась, то хотя бы приняла ту действительность, где отсутствие красивой, преданной и жизнелюбивой молодой женщины превратилось в необратимую, горестную данность. Жить с этим было невыносимо, а с приездом тётушки Азнив, не сомневалась София, и вовсе станет невозможно.

Отец подлил себе вина и принялся набивать трубку табаком. София, оторвавшись от бахромы, искоса глянула на него и впервые увидела, как он осунулся и постарел за последние месяцы. На крупном и открытом его лице выступили морщины, померкли живые глаза, тёмные вьющиеся волосы убелила тусклая седина. От прежней его молодцеватости почти не осталось следа: будучи на двенадцать лет старше жены, он всегда при ней бодрился и старался не опираться на трость, без которой ему сложно было ходить, — давало о себе знать ранение, полученное в столкновении с курдскими вооружёнными отрядами на берегу Куры. К участию в боевых действиях приговорены были все мужчины Армении, способные держать оружие, и даже Геворг с Давидом, которым едва перевалило за двадцать, успели повоевать. Земля Южного Кавказа, будучи ареной бесконечных войн и столкновений между Персией, Оттоманской Портой и царской Россией, была пропитана кровью и слезами местного разномастного населения, по несчастью оказавшегося заложником той геополитической ловушки, которую ему уготовили огромные, неповоротливые и безжалостные империи.

София погладила отца по руке. Тот не повернул к ней головы, но подставил под её ладонь свою и ласково покачал, будто убаюкивая. Она узнала этот жест — так всегда делала мама, когда пыталась помириться с ним после ссоры. Размолвки у родителей случались редко и всегда заканчивались одинаково — мама подходила к отцу и брала его за руку. Он целовал её в волосы и ворчал: «Ты когда-нибудь доведёшь меня до сердечного приступа!» Она парировала: «Вот и не подначивай меня!» — и баюкала в своей ладони его ладонь.

Последняя серьёзная размолвка между родителями случилась из-за того, что мама предложила отдать Софию в Бакинскую женскую гимназию святой Нины. Отцу эта идея совсем не понравилась, и отнюдь не из-за предстоящих расходов. На бедность семья владельца трёх лесопилок и небольшой, но вполне успешной мебельной фабрики пожаловаться не могла, хотя и внушительного богатства не имела. Анастас, будучи человеком глубоко религиозным и придерживающимся патриархальных взглядов на жизнь, с детства приучал детей к труду. Мальчиков он забирал с собой на работу, едва им исполнялось шесть лет. Обучал всему: управлению, счёту, торговле, умению говорить и договариваться, борьбе, стрельбе, верховой езде, охоте. Не скупился на их образование, потому что твёрдо верил, что будущее за интеллигенцией. С десяти лет мальчики отправлялись в Тифлисскую армянскую семинарию, по окончании которой предполагалось их дальнейшее обучение — юридическое или же медицинское. Разговоров о военной карьере в семье никогда не возникало — оба родителя предопределили для своих сыновей гражданские профессии. Правда, Геворг продолжать обучение после семинарии наотрез отказался, но с таким энтузиазмом взялся за семейное дело, что отец быстро утешился: не хочет — и не надо, младшие мальчики поступят в университет. А старший будет преумножать богатство семьи.

С Софией же Анастас стоял насмерть — никаких гимназий!

— И не пытайся меня переубедить! — отметал он раз за разом увещевания жены. — Девочек не грамоте нужно обучать, а готовить к семейной жизни. Весь круг их обязанностей должен замыкаться на заботах о семье и доме!

Мама расстраивалась, но виду не подавала — в отличие от взрывного и темпераментного мужа, она ухищрялась сохранять хладнокровие и умела отстаивать своё мнение.

— Дорогой, что плохого в том, что София поучится грамоте? Гимназия святой Нины — прекрасное место для девушек из хороших семей, дочери моей сестры Анелии учатся там. София могла бы жить у них, и ты бы не переживал за неё... Если вдруг тебя беспокоит расстояние, давай отдадим её в гимназию святой Рипсимэ в Эривани. Это намного ближе, чем Тифлис или Баку!

Спокойный голос жены всегда действовал на Анастаса отрезвляюще.

— Можешь объяснить, зачем ей это? — сменил он сердитый тон на мирный.

— Ты же сам мне зачитывал слова Микаэла Налбандяна* о том, что женщина должна обучать своих детей народному языку и взрастить в их сердцах национальное чувство. Мне так запали в душу его слова, что я запомнила их наизусть: «Мать детей — мать семьи, но мать семьи — мать нации». Что плохого в том, что София станет одной из таких армянских женщин? Ты хотя бы представляешь, как это унизительно — не уметь писать и читать?

Но Анастас был непреклонен — хоть режьте меня, а Софию я никуда не отправлю. В итоге было принято соломоново решение — дать дочери домашнее образование. Искать учителя не было никакой надобности — выбор сразу пал на Давида, бывшего сокурсника Геворга, который к тому времени почти стал членом семейства Маркарян. Тронутый проявленным доверием, юноша рьяно взялся за дело и за неполных три года обучил Софию счёту, письму, пению и нотной грамоте, а также языкам — русскому, французскому и персидскому. Последним, правда, она владела слабо, но разговор поддержать могла. Что касается родного армянского, ученица, к вящей радости Давида, умудрилась даже превзойти собственного учителя, о чём он не преминул с гордостью сообщить её родителям.

Визита учителя София ждала с замиранием сердца — с первого дня знакомства у молодых людей завязались трогательные отношения, из предупредительно-робких постепенно выросшие в глубокое, но тщательно оберегаемое от посторонних чувство. Давид Тер-Минасян был единственным ребёнком в семье священника деревенского прихода. Рано осиротевший — отец умер от чахотки, когда Давиду едва исполнилось пять, — он вырос под неустанной опекой глубоко травмированной потерей близкого человека матери, женщины замкнутой и пугливой, но бесконечно преданной своим родным. Поклявшись над гробом мужа нести по нему траур до конца жизни, она посвятила себя сыну и сделала всё возможное, чтобы обеспечить ему хорошее образование. Давид не вспомнил бы хоть одного дня, когда мать, известная в округе ткачиха ковров, сидела бы без дела: если она не ткала, то мыла шерсть, выбивала её деревянным прутом, вычёсывала кардой и пряла — скрип колеса прялки въелся в его память наряду с другими привычными бытовыми звуками — и совершенно не раздражал. Работая не разгибая спины, мать ткала на домашнем станке традиционные армянские ковры и карпеты*, красила пряжу, вязала циновки из тростника и корзины из ивовых прутьев и даже пекла на заказ хлеб, если какая-нибудь из соседок приболевала.

Сэкономленные по грошу деньги ушли на обучение сына в Нерсесянской семинарии. Учёба для детей из малоимущих семей была бесплатной, а вот содержание полностью ложилось на плечи родни, и матери приходилось экономить даже на самом необходимом, чтобы выкроить деньги на нужды сына. В семинарии Давид познакомился со старшим братом Софии, Геворгом. За годы учёбы юноши стали друзьями не разлей вода. Прекрасно воспитанный, вежливый и предупредительный молодой человек произвёл на родителей Геворга благоприятное впечатление, и его приняли как родного. Больше всех радовался Анастас, который приобрёл в лице Давида отличного партнёра по игре в шахматы — его собственный старший сын предпочитал нарды, чем донельзя расстраивал отца, большого любителя головоломок и обладателя серьёзной коллекции тематических книг, украшением которой было руководство по шахматной игре за авторством Жана Дюфрена. Объединив под одной обложкой партии, сыгранные на турнирах в Нюрнберге, Будапеште и Берлине, Дюфрен подробно их разбирал, объясняя каждую комбинацию. И если Давид гостил у друга, они с Анастасом разыгрывали какую-нибудь партию из дюфреновского руководства, стараясь разнообразить её новыми интересными решениями.

Поэтому, когда в семье встал вопрос о преподавателе для Софии, никакие другие кандидатуры не рассматривались — выбор сразу пал на Давида. Ко всему прочему это дало бы ему возможность подзаработать — его работа в местной почтово-телеграфной конторе приносила совершенно незначительный доход, и, если бы не ковры, которые ткала мать, семье пришлось бы очень туго.

Романтические отношения между Софией и Давидом возникли не сразу — сначала это была почти родственная привязанность, возникающая между людьми с одинаковым уровнем сострадания и отношением к миру. Но спустя время по тому, как стала заливаться румянцем и отводить глаза София, сталкиваясь взглядом с объясняющим грамматические правила армянского языка Давидом, и по тому, как предательски обрывался его голос, когда юноша склонялся над её опрятной, без досадных чернильных пятен, тетрадью, чтобы похвалить за старание, становилось ясно, что безобидная привязанность давно переросла в совсем иное чувство. И хотя молодые люди продолжали играть роли прилежной ученицы и вежливого преподавателя, искрящееся счастье, незримое, однако абсолютно осязаемое, витало между ними и наполняло души обоих безграничной радостью. Для Софии Давид сочетал в себе все те качества, которыми одаривает природа настоящих мужчин. Он был умён, галантен, красив и, несомненно, храбр, он был ровно таким, каким был её старший брат, которого она любила беззаветно. В вечерних молитвах она непременно благодарила Бога за то, что Он свёл Геворга с Давидом в семинарии и подружил их. И что одарил Давида шахматным талантом, чем подкупил сердце её отца. Несомненно, Давид ниспослан ей судьбой, думала она, притворяясь, что внимательно слушает объяснение разницы между совершённым прошедшим временем и плюсквамперфектом. На уроке математики она с неохотой раскрывала потрёпанный томик арифметического сборника Малинина и скрепя сердце бралась за ненавистную задачу. И надолго замирала, глядя невидящими глазами в набившие оскомину цифры.

«Купецъ получилъ партiю сахару по 6 руб. пудъ; затѣмъ ему была доставлена другая партiя по 8 руб. пудъ; весь сахаръ онъ продалъ за 1769 руб., при чемъ, получая барыша по 1 руб. за пудъ, имѣлъ на всемъ товарѣ 225 руб. прибыли. Сколько сахару было въ каждой партiи?» — не дождавшись от Софии решения, принимался зачитывать вслух задачу Давид.

«Да какая, к чёрту, разница, сколько сахару было в каждой партии», — думала она и еле сдерживала улыбку, представляя, каким бы стало лицо её учителя, если бы она посмела чертыхнуться вслух.

*  Микаэл Лазаревич Налбандян (1829–1866) — армянский писатель, поэт, критик, философ. 

** Карпет — палас.