Все новости
Редакционный материал

Нечисть уральских городов. Отрывок из нового романа Алексея Сальникова «Оккульттрегер»

Российский писатель Алексей Сальников, популярность которого ушла за пределы книжной аудитории после экранизации «Петровых в гриппе», выпустил новую книгу «Оккульттрегер». Роман не теряет традиционный для автора трезвый взгляд на российскую действительность, хоть и написан в жанре, близком к фэнтези. Главные герои повествования — демоны, херувимы, черти, которые живут среди людей, а также оккульттрегеры, которые связывают весь этот разношерстный социум. Роман «Оккульттрегер» номинирован на премию «Сноба» «Сделано в России»

13 мая 2022 17:01
кн.jpg
Издательство: АСТ

Сергей-Николаевич.jpg

Сергей Николаевич

Алексей Сальникова написал роман о нечистой силе. Его «Оккульттрегер» плотно заселен демонами, дьяволицами, чертями, гомункулами. Впрочем, есть и херувимы, и праведники, и некие существа, по имени которых и назван роман, чье основное занятие — сохранять и поддерживать тепло в домах остывающих городов. Также они выступают чем-то вроде посредников между представителями этого сложно устроенного социума. По жанру роман Сальникова тяготеет скорее к фантастическому реализму, хотя автору не откажешь в таланте цепко вглядываться в современность и превращать любую самую прозаическую подробность в магическую метафору. При этом Сальников меньше всего склонен поэтизировать сегодняшнюю реальность, ему ближе позиция холодного и отстраненного наблюдателя, имеющего привычку смотреть жизни прямо в глаза, какой бы она ни была.

Прасковья начинала с кухни, затем переходила в спальню, гостиную, прихожую, заканчивала в ванной, садилась выпить чаю и видела, что на оконные стекла в кухне уже села пыль, да еще этак разводами, будто окно не мыли полгода, от соседей через вентиляцию лезла беременная тараканиха, обнаруживалось, что чайные ложки потемнели, что между холодильником и стеной кухни — паутина. Стоило закончить с кухней, сунуться на диван в убранной гостиной, как с дивана взмывала пыль и принималась по-комариному роиться в солнечном луче, проникшем меж гардин, в промежутке которых виднелось только что протертое, но уже покрытое пылью денежное дерево, а в отраженном свете этого солнечного луча особенно явно виднелись следы тряпки на экране телевизора.

В том, чтобы люди сами ели себя поедом, не в силах добиться такой же легкости в жизни, в каждом движении, не умея, за редким исключением, быть такими же обаятельными, собственно, и состояла основная демоническая функция, но, когда однажды Прасковья выразила эту претензию кому-то из знакомых демонов, тот, с присущей им убедительностью, необидно ответил:

— Не знаю. Чем дольше живу, тем больше не понимаю, что мы тут у вас делаем. Ни один черт не сделает с человеком того, что человек сам с собой может сотворить. Искушение искушением, но ведь это человек сам решает, что делать, когда его соблазняют: красть — не красть, изменять — не изменять, завидовать — не завидовать, отчаиваться — не отчаиваться. Это при том, что у кого-то из ваших даже и выбора нет, кто-то изначально в таких декорациях оказывается, что ему ничего не остается, кроме, например, отчаяния. Что-то я даже в аду не припомню тех мучений, которые переживает какая-нибудь девочка, у которой, сколько она себя помнит, мать полубезумная, что без конца ей что-нибудь вдалбливает про неблагодарность, полупарализованная бабушка тут же, требующая заботы, за которой сорок лет нужно этой девочке горшки выносить, и эта бабушка еще и переживет эту девочку, и все это в однокомнатной квартире происходит, куда и материнские ухажеры таскаются. Этому существу, кажется, автоматически пропуск на небо нужно выписывать, если оно, небо это, вообще существует.

...Надя могла одеться как угодно и все равно выглядела мило. Когда Прасковья залезла к ней в машину, то увидела, что на подруге легкомысленная бирюзовая курточка, из рукавов которой торчат и болтаются бирюзовые же рукавицы на резиночках, из-под длинной синей юбки выглядывали ноги в белых кроссовках. Растрепанные светлые волосы, блестящие от неизбывного любопытства глаза, по-особенному розовый нос делали Надю похожей на персонажа студии «Пиксар». По приезде оказалось, что для выхода на улицу у Нади имеется красная вязаная шапка с ушами — что-то среднее между головным убором Шерлока Холмса и шарфом.

— Что? — спросила Надя, когда Прасковья радостно рассмеялась тому, что безумный головной убор сделал Надю только симпатичнее, что в этом сезоне Прасковьиной линьки они похожи если не на родных, то на двоюродных сестер — Прасковья тоже была вся такая светлая, в светлом пальто, светлых джинсах, светлой кофточке с ярким узором.

Временно потерянная Наташа жила на другом конце города, чуть дальше от центра, чем Прасковья, и тут было заметнее, что город снова подточило, блеклость окружающих зданий, людей, деревьев, вывесок так и бросалась в глаза, но прошедший праздник слегка встряхнул все это, и, очевидно, окраина выглядела теперь бодрее, чем накануне. Над пестрыми крышами частного сектора стояли лубочные печные дымки и запах горящих березовых дров; затянутый в сетчатую гирлянду фасад дома культуры, который много лет назад переделали в гостиницу «Релакс» и одноименный ресторан (завтраки, бизнес-ланчи), то медленно гас, то медленно разгорался множеством чахоточных в свете дня диодных огней. Возле двух специальных магазинов, где продавали только разливное пиво, около супермаркета и киоска «Продукты», который выглядел так, будто его только вчера забросили в сугроб возле тротуара, уже вовсю ходили люди. Это движение было столь интенсивно, что не пришлось прибегать к ухищрениям, чтобы попасть в Наташин подъезд — стоило подойти к двери, а она неторопливо отворилась, оттуда с таким видом, будто на работу, выпятилась девочка, волочащая за собой бублик для катания с горки.

Мимолетно глянув на Прасковью с Надей, девочка было продолжила движение, а затем спохватилась, узнала Надю. Можно было подумать, что с девочкой случился легкий приступ астмы.

— Ой, здравствуйте! Вы Надя? Я тоже. А собаки у вас дома остались? А можно?.. А можно?.. — Создалось ощущение, что девочка полезла внутрь себя, будто намереваясь вынуть сердце из груди, но, понятно, достала чудовищных размеров телефон, не дожидаясь согласия Нади, принялась настраивать камеру на селфи.

Тут бы и задать девочке вопрос: не рано ли ей сидеть в инстаграме* и тиктоке? Однако Надя не спросила, да и Прасковья тоже промолчала и спокойно самоустранилась из фотографии.

После этой небольшой возни Прасковья и Надя проникли наконец в подъезд, где пахло мокрым снегом и масляной краской. Молчаливые от какого-никакого, а все же волнения, Прасковья и Надя поднялись на второй этаж, сначала стали прислушиваться, есть ли внутри жизнь. Но понять что-либо было трудно: дом полнился телевизионными звуками и речью из квартир вокруг, слышимость позволяла различить звон бокалов и вибрацию включенного на беззвучный режим телефона.

Нажимать на кнопку звонка у двери не имело смысла — Наташа обрéзала провода еще несколько лет назад, поскольку ее бесило, когда один из соседей, по пьяной лавочке перепутав этаж, начинал включать раздражающую соловьиную трель в ее квартире в два часа ночи. (Оставался еще настойчивый стук требовательным кулаком, однако Наташа и тут выкрутилась — пару раз слегка навела на соседа порчу, пока он не сообразил, что долбиться к ней не стоит.)

Они постучали — ответа не было. Металлическая дверь (наружная отделка — коричневая шагрень, два замка: сувальдный и цилиндровый), встроенная в подъезд середины двадцатого века, мало того что выглядела тут гостьей (как и все остальные двери), так еще и почти издевательски смотрела на Прасковью и Надю своим единственным серым глазком, чем-то похожим на взгляд Красной королевы из первой части «Обители зла».

«Сглаз на глаз», — подумала Прасковья, быстро вынула отмычки и вскрыла оба замка, пока Надя отвлеклась на шаги сверху. Вообще, Надя должна была сказать какую-нибудь глупую шутку насчет замков, двери, поскольку очень любила веселиться, каламбурить, как правило несмешно и невпопад, — такой у нее имелся раздражающий изъян в ее на первый взгляд безупречном образе. Однако Надя промолчала, только вдохнула, увидев довольное лицо Прасковьи.

— Ой, ну ладно! — опередила Прасковья восхищенный возглас Нади, распахнула дверь и шагнула за порог.

*Признан Минюстом экстремистской организацией

Читайте также

Историк Михаил Бондаренко по крупицам восстанавливает биографию Квинта Горация Флакка — одного из трех великих поэтов «Золотого века» древнеримской литературы. «Сноб» публикует отрывок из начала биографии, посвященный образованию поэта.

«Сердце бури» — это масштабный эпос об истории и главных лицах Великой французской революции. «Сноб» публикует отрывок из книги.

Документальный роман о жизни семьи Цветаевой в предвоенной Москве и во время войны. «Сноб» публикует четыре главы из книги, вышедшей в издательстве «Редакция Елены Шубиной».