Ответ на тявканье кастрированного пекинеса. Писатель Максим Привезенцев — о своей работе с ИИ

Многих возмутило, что вы получили приз «Ясной Поляны» в номинации «Выбор читателей» за роман «Маяки Сахалина». Некоторые критики утверждают, что книгу за вас написала нейросеть. Критики правы? Вы этот приз заслуживаете?

Да, заслуживаю. Роман прошёл отбор в лонг-лист, затем в шорт-лист, а читатели выбрали победителя своей номинации. С результатом вполне согласен.

Что касается «многих», видел отдельные возмущённые публикации, в том числе в жанре «не читал, но осуждаю». В России у этого жанра богатая история. Прежде чем обсуждать, кто написал книгу, её неплохо бы прочитать. Заодно посмотреть, как она создавалась. «Маяки Сахалина» — моя одиннадцатая книга. Я пишу с 2012 года о путешествиях, людях и событиях прошлого. Первые две книги написаны с Андреем Полонским. Работа шла задолго до нынешней ИИ-фобии.

Для части литтусовки я оказался «ноунеймом». Дальше удобная логика: не знаем автора, значит, за него написала машина. Не знаем его читателей, значит, голосовать за него некому. У моих книг, фильмов, путешествий и фестивалей аудитория в десятки тысяч человек. Как люблю говорить, «широко известен в узких кругах». Кто-то пришёл через мотоциклы, кто-то через кино, сигары или фестивали. Не знать меня совершенно нормально. Но это ещё не метод литературоведения.

Сам на премию не подавался. Заявку отправило издательство «Стеклограф», и я очень рад, что его основательница Дана Курская это сделала. Для небольшого издательства, которое годами работает с неизвестными авторами, такое признание тоже важно. Рад и вниманию жюри, и выбору читателей. Особенно поддержке Сахалина. Здесь никакой иронии.

Чем обусловлено в вашем случае обращение к ИИ?

Потому что это удобно. У меня врождённая дислексия. Сколько себя помню, над публичными текстами работаю с корректором. Модель помогает находить ошибки, повторы, лишние объяснения. С ней можно разобрать сцену, обсудить сюжетный ход. Иногда думаешь, что всё прекрасно объяснил, а оказывается, объяснил только себе.

Но дело давно не ограничивается корректурой. В новом романе «Долгота», который придуман во время ралли от Белого до Чёрного моря (3000 км за 40 часов) и выходит в начале декабря, есть шесть повествовательных линий. Когда каждая уже написана, их нужно соединить, распределить по главам. Модель помогает работать с этой композицией, сопоставлять варианты, проверять связи. Вручную на такую сборку уходит огромное количество времени. Вот вполне конкретная задача для ИИ.

Для поиска сведений тоже использую. Ссылки и факты потом проверяю: уверенный тон ещё не означает, что модель права. Фактчекингу, к слову, стоит поучиться и окололитературным «специалистам» из телеграма.

Литературной редактурой занимаюсь с профессионалом. Начиная с романа «ПОНТОГРАФ», работаю с Ниной Горской. «Маяки» с мая по сентябрь прошли три редакции. Потом были рецензии двух критиков-первочитателей, затем редактура издательства. Обычная работа над книгой, о которой секте свидетелей ИИ приходится рассказывать как о тайном обряде.

Были моменты, когда модель выдавала неожиданный образ или фразу, до которых вы сами никогда бы не додумались?

Удивить модель умеет. Иногда прежде всего тем, что она считает улучшением.

В недавнем эссе сравнил поведение разоблачителя ИИ-генерации с «тявканьем кастрированного пекинеса». Модель предложила: «Реакция выглядела демонстративно агрессивной, при этом убедительных оснований для обвинения представлено не было».

Но если убрать пекинеса, получится жалоба вместо сарказма. Пекинеса оставил.

Учит ли ИИ какой-то иной оптике, другому образному и речевому мышлению? И может ли он уязвлять писательское самолюбие?

Нет. Писать начал потому, что нравится работать с текстом. На вопрос «зачем?» ответил просто: борьба со старческой деменцией. Пишу минимум пять тысяч знаков в день, читаю 50–70 книг в год. Практика постепенно меняет и словарь, и взгляд на собственный текст.

Учился у Кабакова, Степновой, Отрошенко, Курской. Есть наставники и критики-первочитатели, чьё мнение для меня важно. Когда получаю замечания к первой или второй версии рукописи, воспринимаю их как работу. Обсуждаю, спорю, переписываю. Хочется писать лучше.

За свою жизнь привык: друзья и близкие рады твоему успеху, большинству ты по барабану, а небольшой процент получает повод для сеанса мудаковедения. Если бы обиделся, просто отказался бы от интервью. Но мне интересно поговорить в «Снобе» о литературе и о том, как она делается.

Не боитесь ли вы, что в том числе ваш успех легализует конвейерное производство «нейрокниг» и рынок просто захлебнётся в бесконечном потоке такой литературы?

Вы мне ещё и весь будущий книжный рынок вменяете. Прямо литературная прокуратура. Раньше боялись, что литература захлебнётся в текстах литературных рабов. Теперь ждут того же от моделей. А куда из этого разговора делись идея, замысел, то, что автор хочет сказать? Набрать полмиллиона знаков ещё недостаточно.

На написание и редактуру книги у меня по-прежнему уходит около года. Так было и до моделей. Отдельные операции идут быстрее, но за то время, которое выделяю тексту, теперь успеваю сделать больше. Качество работы выросло. Конвейера не получилось.

С июня я занимаюсь машинным переводом «Маяков Сахалина» на иностранные языки. Перевод уже написанного романа готов примерно на восемьдесят процентов. Приходится собирать библиотеку контекстов и авторских приёмов, объяснять, какие решения неприемлемы, сопоставлять версии разных моделей. Проверяешь, сохранился ли смысл, что стало с интонацией, куда делась важная деталь… Словом, мне очень нравится этот инструмент. Но когда рассказывают, как легко он пишет хорошие романы, хочется получить ссылку на роман, а не ещё одно объяснение, как это легко.

Должен ли читатель заведомо знать, что произведение создано с участием нейросети? Нужно ли маркировать такие тексты?

В общей плашке «с участием ИИ» смысла не вижу. Она сообщает примерно столько же, сколько «написано с использованием компьютера». Модель проверяла рукопись, помогала с композицией, переписывала сцены или сочинила всё целиком? Под одной надписью оказываются совершенно разные способы работы.

О своей работе рассказываю открыто. Умением пользоваться моделями горжусь. Мне интересно осваивать новые инструменты, разбираться в том, как они устроены, что с их помощью можно сделать. Было бы странно всем этим заниматься, а потом прятать инструмент от читателя.

Из разговоров о маркировке слишком легко получается выдача сертификатов литературной чистоты. Открыто рассказать, как работал над книгой, гораздо содержательнее. А читателю ещё надо дать возможность прочитать саму книгу.

Что в тексте, написанном с помощью ИИ, считать авторским вкладом — замысел, промпт, отбор вариантов, редактуру?

Опубликованному авторскому тексту разные модели могут приписать и 10%, и 70% «ИИ-генерации». Для меня такие оценки вообще не повод относить текст к отдельной категории литературы. Я готов говорить о том, что мне было интересно читать, а что нет.

У меня авторская работа начинается с замысла путешествия. Год, полтора, иногда два занимает подготовка проекта, будущей книги и фильма. Затем экспедиция, дневники, разговоры, съёмки. Ещё два-три месяца уходит на разбор материала и пересмотр первоначальной идеи. Потом примерно полгода пишу текст, ещё несколько месяцев работаю над редакциями. Подпись ставлю под результатом всей этой работы. В вашем перечне между замыслом и промптом довольно большая часть жизни пропала.

У алгоритма нет тела, нет страха смерти, личных травм, любви или стыда — всего того, из чего, казалось бы, вырастает большая литература. Может ли текст быть глубоким и состоятельным без яркого бэкграунда за спиной автора, если автор просто очень хорошо чувствует стиль и может качественно редактировать бездушный нейрослоп? Опыт обязателен для создания живого текста?

Насыщенная биография сама по себе хорошей книги не обещает. Важно, что автор из своего опыта понял и что хочет сказать.

В «Маяках Сахалина» мне хотелось открыть остров за пределами привычного разговора о каторге. Показать его природную красоту, архитектуру, посмотреть на эту землю через истории людей и событий. Для меня особенно важны отзывы сахалинцев, которые увидели знакомый остров по-другому. Проект готовили год, работали с научными консультантами. Потом была экспедиция, ежедневный дневник, съёмки документального фильма. Сайт проекта, записи, фильм доступны. В версии «нейросеть придумала роман» это довольно внушительный объём лишней деятельности.

В экспедицию я отправляюсь с одним замыслом, возвращаюсь с другим. Каждый вечер записываю события, разговоры, мысли, потому что завтра многое забудется. Дорога пишет свою историю. А дальше книга и фильм тоже начинают складываться по-своему. В этом огромное удовольствие.

В «Маяках» и в «Долготе» есть ещё работа с композитором: он читает роман и пишет музыку. В «Долготе» появился и диалог с художником, его собственное высказывание в ответ на книгу. Мне интересно, что происходит с замыслом в этом разговоре. От этой работы кайфую.

В чём главная уязвимость «нейронного» стиля — понятно. А в чём его неочевидное преимущество? Он может стать приёмом сам по себе или привести к стилистическим открытиям наподобие корявого советского «новояза» из книг Платонова или «нерусского русского» из эмигрантских произведений Лимонова?

Боюсь, Платонова модель первым делом взялась бы исправлять. Сегодня меня больше занимает одинаковость содержания. Жизненный опыт, насмотренность, круг общения, прочитанные книги складываются у каждого по-своему. Из этого и возникает замысел. А вот разговор о том, что автор хочет сказать, слишком часто уступает место охоте за подозрительными оборотами.

Со стилем вижу ещё одну любопытную историю. Можно начать писать так, чтобы детектор признал тебя человеком: избегать определённых конструкций, нарочно делать фразы неровными. Советы, как этого добиться, вам охотно даст та же модель. Получится искусственный стиль для доказательства собственной естественности. Тут простор для экспериментов, в том числе довольно комических.

Новые Платоновы и Лимоновы, уверен, есть. Только авторскому тексту ещё нужно пройти через редакторов, издателей, попасть на глаза критикам. Если годами движешься по обочине литературного процесса, хорошо понимаешь, как трудно добраться до широкого читателя. Региональному автору ещё сложнее. И здесь доступные модели открывают возможность работать с текстом людям, у которых нет денег на целый штат помощников. Это мне интересно гораздо больше разговоров о конце литературы. У автора с хорошей идеей появляется ещё один шанс сделать книгу. А знакомиться с ним лучше всё-таки по книге.

Беседовал Алексей Черников