Зубастые голуби графа Хвостова. Чем интересна графоманская литература

Графа Дмитрия Хвостова считают «образцово-показательным» графоманом. Он понимал это о себе сам? Как реагировал на выпады в свою сторону?

Судя по всему, не вполне понимал. Он был удивительно простодушный и очень уверенный в себе человек, издевательство не считывал, хотя прямые выпады, конечно, не понимать не мог. Но и их интерпретировал, как ему было удобно.

Есть анекдот о том, как умирающий Суворов, его родственник, умолял его не писать стихи — а Хвостов счёл, что полководец бредит. Это недостоверная история, но характерная: такая у Хвостова была репутация — добродушно-самодовольного человека, не понимающего, как к нему относятся окружающие.

Что его вообще подтолкнуло к литературному творчеству, в чём он как поэт видел свои задачи?

Он был нормальный поэт-классицист средних способностей, писавший «по правилам» и в молодости более или менее соблюдавший их. А потом вдруг полезла некоторая эксцентричность, странность. Может быть, это было просто проявлением ранней деменции. Но это тоже далеко не во всех стихах. Современники преувеличивали.

Что в его стихах казалось смешным читателю XIX века? И что — читателю современному?

Смешным казалось сочетание стремления к нормативности и неумения следовать норме. Например, басня — это же нормативный жанр. Там должна быть простая, понятная история, из которой следует ясная мораль. И вдруг вместо этого рассказывается какая-то чушь.

Скажем, если басня о животных, то предполагается элементарное знание биологии, а у Хвостова соловей, попав в сети, пытается перегрызть их зубами. Ну или у него есть басня «Эмпедокл и туфли» — о том, как греческий мудрец бросился в жерло Этны, чтобы познать природу огня. А у Хвостова из этой трагической легенды выходит невнятная чушь:

Преславный Эмпедокл над Этною сидел
Не год один, но многи годы
На действие огня глядел,
Стараясь таинство познать природы;
Но наконец
Наскучил тем мудрец,
В огонь скочил, не сделавши духовной,
Вины не показав нимало благословной; —
Как время не было гробницу созидать,
Которою б себя в потомстве славил,
В подошве у горы он туфли лишь оставил.
Когда в огонь скакать,
На что и туфли покидать.

Классицизм требует серьёзности, благородства, а Хвостов суетен и нелеп, причём совершенно случайно, ненамеренно. Сейчас смешна именно эта ненамеренность. Смешна не странность, а то, что странный человек и поэт стремился создать нечто благородное и патетическое.

Чем опыт Хвостова полезен в разговоре о границах литературного вкуса и о том, как формируется литературная репутация? Нам есть что пересматривать в представлениях о том и другом, оглядываясь на графа?

Интересно, что параллельно с Хвостовым предметом насмешек были действительно яркие поэты, которые опередили своё время и выламывались из стиля эпохи. Например, Семён Бобров, который писал «дикие» и «тёмные» стихи, над которыми современники издевались, а сейчас его ценят, издают, считают одним из предшественников модернизма.

Хвостов особо талантлив не был, но ведь таких средних поэтов было много, а смеялись только над ним, потому что он был «наособицу». Кроме эксцентричности стиля, это проявлялось в карикатурной плодовитости и оперативности. «Граф Хвостов, поэт любимый небесами, уж пел бессмертными стихами несчастье невских берегов» (Пушкин, «Медный всадник», — Прим. ред.). И действительно — что-то случилось, наводнение, например, а у него уже стихи наготове. И он печатает их за свой счёт и всех ими зачитывает.

А дальше легенда живёт своей жизнью, и Хвостову приписывают то, чего он не писал. Якобы в стихах на наводнение были строки «На стогнах там валялось много крав, они лежали там, до неба ноги вздрав». Это похоже на Хвостова сочетанием архаических славянизмов и грубой конкретности описанного: мёртвые коровы на площади. Но таких строк у Хвостова нет.

Выходит, молодые романтики ухватились за Хвостова как за «плохого поэта», потому что он идеально дискредитировал стилистику уходящей эпохи?

Да, и это была маска, пользуясь которой можно было вести полемику. Например, у Пушкина есть «Ода графу Хвостову», он же не Хвостова там высмеивает, а полемизирует с «младоархаистами», с Кюхельбекером и Грибоедовым, которые объявили, что надо возвращаться к оде восемнадцатого века.

Пушкин говорит им: смотрите, сейчас такая ода — это граф Хвостов, но, поскольку времена другие, то это Хвостов, рядящийся под Байрона. Что ещё смешнее. Важно ещё и то, что Хвостов в житейском смысле был антиподом романтиков: пожилой, благополучно женатый обыватель. То есть он был идеальной мишенью.

Можно ли читать Хвостова не только забавы ради?

Его стихи важны для понимания стилистических споров той эпохи, для изучения истории литературы, изучения жанров. Есть ли у него хорошие стихи? Не припомню, но есть милые и живые. Например, басня про мужика, который жалуется Богу на досаждающую ему блоху. Это нелепо, но именно этим и мило.

Зачем вообще читать плохую литературу? Если, конечно, оно стоит того.

Здесь спорен сам термин «плохая литература». А по какому критерию она плохая? А кто это решил? С двадцатым веком совсем сложно, но даже с девятнадцатым непросто. «Иван Выжигин» Булгарина — плохая литература? А «Что делать?» Чернышевского? Но эти книги позволяют что-то дополнительно понять о людях и времени.

Конечно, для эстетического удовольствия или для философских размышлений мы лучше прочитаем Гоголя, Тютчева или Толстого. Но чтобы понимать контекст, в котором создавались их шедевры, нужно читать и произведения их посредственных современников. Конечно, это понимание нужно в основном специалистам. Специалисты читают всё.

У сильных авторов могут проскальзывать откровенно графоманские тексты? И наоборот — способен ли графоман написать выдающееся произведение?

Графоман — это не плохой писатель, а человек, лишённый эстетических критериев, вообще не способный к качественной оценке текста. В этом смысле Хвостов всё же не настоящий графоман, а только человек с уклоном в эту область.

Графоман может быть не лишён природных способностей, но он никогда не станет писателем. Хотя юношеские стихи больших поэтов иногда кажутся графоманскими. Константин Вагинов в романе «Труды и дни Свистонова» как пример графомании приводит строки, которые сам же он всерьёз написал в восемнадцать лет.

Графомания может быть преодолена, если автор уже не молод?

Всегда можно перестать писать.

Как переоткрывается графоманская литература в авангардных практиках? Скажем, стихи условного капитана Лебядкина и опыты ОБЭРИУ — это родственные явления?

Несомненно. В графоманском тексте — именно в силу его непредсказуемости — могут таиться невероятные возможности и находки. Это почувствовали создатели Козьмы Пруткова, почувствовал Достоевский. Это чувствовал Ходасевич, собиравший графоманские книги.

Но именно обэриуты положили это в основу эстетики. Потому что они не боялись наивного человека, «дурака», полусумасшедшего «естественного мыслителя» в себе самих и пустили его в свои тексты.

Но принципиальная разница в том, что эта часть творческой личности была не единственной, что сознание художника управляло этим процессом, стремясь к достижению того, что Хармс называл «порядком».

Литературное произведение, созданное с помощью нейросети, чем-то отличается от «классической» графомании?

Нейросеть стремится к созданию нормативного текста, к тому, чтобы «было как у людей». Она всё совершеннее создаёт не графоманию, а типовую, массовую словесность, лишая работу людей в этой области всякого смысла. Графоман же вне всяких правил выражает лично своё, наболевшее.

Может ли работа с нейросетью расширить творческие способности человека — или чаще она воспроизводит уже существующие шаблоны?

Любую технику можно использовать творчески.

Беседовал Алексей Черников