Коллаж: Лика Сочкина / в коллаже использованы фото: DEA / G. Dagli Orti / De Agostini / предоставлено Getty Images

Изумляет возраст этого литературного памятника: более трёх, вдумайтесь только, тысяч лет. Когда деревья были большими, а мы, люди, такими маленькими, что никто ещё и о Гомере не слыхивал, хотя, разумеется, мир осознавали, подвергали художественной обработке. Сложенный из тьмы разрозненных источников, сменивший несколько культур — хетты, вавилоняне, ассирийцы, — «Эпос о Гильгамеше» был оставлен потомкам урывками, фрагментами, и в этих пустотах («далее недостаёт 35 стихов») со временем прорезалась своя неподдельная ценность.

Говоря о литературе древности — и древнем искусстве вообще — мы должны принимать во внимание многое, что теперь кажется ложным и несущественным. Некогда, верьте или не верьте, Историю распевали, тянули горлом, передавали устно. Грандиозный одиночка Мандельштам с отчаянием взывал к Античности: «и слово, в музыку вернись!», хотя Античность, старушка, его не слышала. Ровно так былые гордецы воспринимали искусство: как непрерывное, абсолютное высказывание духа, которое по глупости и недосмотру разделят — зачем, казалось бы? — на книгу, мелодию, танец и пантомиму.

Старейшая поэма нашего с вами мира предназначалась «для пения или торжественной рецитации», то есть пресловутого чтения в кругу заинтересованных лиц. Песнь эта была и героико-воинственная, и мифологическая, и религиозная, и глубоко литературная; то есть справлялась мгновенно с десятком задач. Основной же её замысел лежал в плоскости энигматической, жреческой, паранормальной. Идеология сюжета должна была напрямую взаимодействовать с природой, нутром человека — желательно духовидца, нежелательно сухаря:

«Ярая смерть не щадит человека: Разве навеки мы строим домы? Разве навеки мы ставим печати? Разве навеки делятся братья? Разве навеки ненависть в людях? Разве навеки река несёт полые воды? Стрекозой навсегда ль обернётся личинка?».

Царь Гильгамеш, «на две трети — бог, на одну — человек», жесток и кровожаден по отношению ко всему, чем владеет. Град его, Урук, содрогается под тяжестью звериной деспотии. Явленный правителем, могучий и многоопытный, Гильгамеш, однако, начисто теряет себя в стремлении к власти, в упоении дарованными силами. Людям живётся так дурно, что они взывают к богам — и добиваются ответа. Аруру, породившая царя-гиганта, зачерпывает глины и создаёт из неё ещё одно драгоценное дитя — Энкиду, «дикаря-человека», покрытого шерстью магического двойника. Тот является Гильгамешу во сне, и линии судеб обоих соприкасаются: путём, что неожиданно, дружбы.

Энкиду направляется в Урук, чтобы сразить Гильгамеша и высвободить народ из-под гнёта безумств, но сначала встречает женщину, Шамхат, которая пробуждает в нём земное сладострастие. Всё это спланировано — для ослабления нового зверя, для выявления в нём пуха, плюша и нежности. Но издрогший Энкиду, напротив, становится умнее и зорче, после чего достигает Урука. Грядёт битва — катастрофическая ничья. Энкиду и Гильгамеш окидывают друг друга взором и осознают: только мы вдвоём по полю и пойдём.

Востоковед И. М. Дьяконов считает, что «образы Гильгамеша и Энкиду (в фольклоре называвшихся часто “родными братьями” или “близнецами”) — это образы солнечного и лунного божеств, принявших также черты духов плодородия». Если довериться этой интерпретации, то получится, что ещё задолго до утренней Эллады аполлоническое и дионисийское схлёстывалось в противоборстве, из которого не только выхода, но и вывода быть не может. Сам маршрут сознания — впитывающего и тьму безрассудств, и свет рационального, — определён как тропа взаимообогащения.

Через двух порождённых, царя Урука и его глиняного соратника, что «ростом пониже, но костью крепче», это становится очевидно.

Неочевиден, однако, грохот этой дружбы, её метафизическое величие. Задуманные как отражения одной и той же бессмертной души, Гильгамеш и Энкиду мигом соображают весёлую науку: осилить богов и преодолеть условности бытия. Сначала они убивают «свирепого» Хумбабу, уродливого гиганта и стража кедра, а после расправляются с небесным быком. Быка натравливает на Гильгамеша богиня Иштар, возжелавшая царя и получившая на своё желание решительное нет. Боги тут, замечу, тупиковы и карнавальны, безрассудны иногда похлеще окутанных смертью прямоходящих.

В общем, за бычка-то и приходится отплатить. Боги злятся, и Энкиду падает жертвой их намерений.

«Взора, что вынес бы взоры Солнца, С давних времён ещё не бывало: Спящий и мёртвый друг с другом схожи – Не смерти ли образ они являют? Человек ли владыка? Когда близок он к смерти, Ануннаки сбираются, великие боги, Мамет, создавшая судьбы, судьбу с ними вместе судит: Они определили смерть и жизнь, Смерти дня они ведать не дали».

Историческая правда Гильгамеша — действительной личности, весомой фигуры, — и его ритуального отражения Энкиду носит в поэме характер не только магический, но и мелодраматический. За отношениями этих двух (расколотых частиц единого целого, святого и непререкаемого) наблюдать увлекательно, даже отрываться на высокоскоростную реальность не хочется. В мифологической дружбе заключена скорбь по всему, что обречено на гибель и расставание, — и вот этот мотив, пожалуй, в поэме самый явный, просящийся на трепетную иллюстрацию.

Метафорическая глубина «Эпоса о Гильгамеше», мортальной притчи «О всё видавшем», запросто переносится на любую эпоху, условность и частность. Сюжетный каркас можно видоизменять как душе угодно хотя бы потому, что рассказанное не исчерпывается доводами рассудка или, наоборот, мистическими озарениями в глубине условной пещеры Платона. Мы располагаем обрывками античной цельности — того взгляда на вещи и явления, что попросту недоступен современному человеку. И нет ли удивления в том, что, погружаясь в осенний туман сапиенса, в детство его, колыбель, мы находим такие понятные, равноценные сегодняшней культуре значения?

«В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх», и даже смерть не всесильна, если мы признаём её внутри себя и подлинного чувства. Изменения, настигшие Гильгамеша вследствие гибели Энкиду, в сути представляют нам человека, обременённого смертностью, услышавшего её нерасторопное властное дыхание. Кастанеда построил на этом слухе целую философию, а далёкий по хронологии шумеро-аккадский эпос предлагает молчаливый опыт постижения, путешествие от Частного к Общему под фуззовые завывания гитары покойника Джимми Хендрикса.

Are you experienced? — единственный вопрос, на который можно и нужно отвечать. Ты впечатлён? Ты прошёл дни и труды? Ты почувствовал себя человеком?

Собрание воинственных песен духа — сказок о силе — и представляет собой, казалось бы, такой понятный, на пальцах объяснимый эпос. Нам доступно понимание Гильгамеша и Энкиду как этакого дуэта братков, что несутся сквозь преграды и горести навстречу откровению, и откровение это, естественно, даруется лишь через жертвенность. А можно, чуть углубившись в контекст, увидеть неравномерность героической пары, обратить внимание на звериную природу божественного, но всё-таки смертного Энкиду. По мнению шумеролога В. К. Афанасьевой, «слуга Энкиду шумерского эпоса — такое же трансформированное божество, перенесённое в эпос и подчинённое главному герою».

То есть, простите, Дон Кихот и Санчо Панса. Всё вертится, всё мелется и всё, в конце концов, неминуемо повторяется.

«Пусть Шаман исполнит твоё желанье Что ты задумал, пусть очам покажет, Пусть откроет нехоженные тропы, Пусть отворит шагам твоим дороги, Пусть отворит стопам твоим горы, Во сне да поведает радостное слово!».

Античный синкретизм — то есть страсть к единению, полноте звука, смысла и вымысла, — была и до строгих церемониалов Рима, и до греческих легенд об апейроне, и вообще, кажется, не имеет внятной метрики, даты рождения, поскольку шумела в головах всегда и всюду. То, о чём мечтали последующие романтики, сироты века и неумельцы жить, проросло ещё на загадочной шумерской клинописи. Древняя Месопотамия, территория безучастного времени, для нас с вами сплошная фантазия, ни разу таковой не была: люди искали, думали и бились насмерть, уверенные в том, что смысл вот-вот покажется на горизонте.

Читается ли «Эпос о Гильгамеше» хорошо, плавно, с искринкой? Я бы сказал — пролетает за один рассудительный вечер. Это именно что песня, протяжный жреческий вдох и выдох, ровная нота, которую не рассеять. Густые рефрены, вязь и патока, оседающая на зубах и при этом удерживающая их от боли. Ловкость всех анонимных сочинений древности — что путешествия в ничто Гильгамеша и Энкиду, что «Слова о полку Игореве» (1185), что, допустим, тех же «Дафниса и Хлои» (Δάφνις καὶ Χλόη, II в. н. э.), — заключается в том, что авторы их, книжники-вольнодумцы, персоны отсутствующих регалий, умели в то разнообразие стилей и ассоциаций, что сегодняшним писателям как будто бы неподъёмны.

В затяжном походе сквозь гибель, сквозь эхо смерти упраздняется сам принцип дистанции: Гильгамеш и Энкиду вплотную подбираются к богам, потому что и сами слеплены из того же теста, но по причине невнятной тайны — тайны самой жизни? — отданы на поруки колыбели-могилы. Одна беседа с Иштар, ненасытной богиней, достойна включения во все приличные антологии юмористического, остросюжетного, эротического и меланхолического рассказа: сколько здесь равноудалённых смыслов, зла и похоти, бурления тьмы, наконец! Всё сплетено из костей, фруктов, песка и мяса, всё цветёт и своевременно разлагается:

«Давай, Гильгамеш, будь мне супругом, Зрелость тела в дар подари мне! Ты будешь мужем, я буду женою! Приготовлю для тебя золотую колесницу, С золотыми колёсами, с рогами из электра, А впрягут в неё бури — могучих мулов. Войди в наш дом в благоухании кедра!».

Критическое различие между нами, сегодняшними, и ними, давнишними, в том, что полнота жизни навсегда утерялась, когда люди, пускай и куда более развитые, куда более строптивые и умелые, научились расчленять взгляды, выучились твёрдой шутке сомнения. Тогда-то и полетели в тартарары синкретики-оракулы, и танцы встали отдельно от книги, и книга испугалась сонливой мелодии арфы.

«Эпос о Гильгамеше» диктует человечеству вечную формулу понимания — в первую очередь себя и попутно, на сдачу, всего остального мира. А уж если предположить, на какие осколки рассыпалось это странное, дикое и опасное путешествие к цельности, то совсем невмоготу станет. Гильгамеш — это мы, и Энкиду тоже. Все мы есть один разобщённый великан, которому всё хочется, да не можется успокоиться. Потому что боги сверху, человек внизу, и нет покоя между этажами: аттракцион увлекательный, и нет ему объяснений.